Ровно в полдень наверху раздался страшный грохот выбиваемых дверей. Топот десятков тяжелых ботинок. Крики: «Лежать! Работает КГБ!».
Штерн вздрогнул, как от удара током. Револьвер с глухим стуком выпал из его ослабевших пальцев на ковер. Теневой миллионер, человек, державший в страхе половину Москвы, медленно осел на пол, обхватив голову руками. Он был сломлен. Раздавлен.
Дверь кабинета распахнулась от удара ноги. Внутрь влетели бойцы спецназа в черном. Стволы автоматов мгновенно взяли нас на мушку.
— Руки за голову! Лицом к стене!
Я спокойно встал, поднял руки и повернулся к стене. Сопротивляться ребятам из Конторы — это моветон.
Следом за бойцами в кабинет стремительно вошел майор Смирнов. Он окинул взглядом трясущегося на полу Штерна, открытый сейф, саквояж с деньгами.
— Упаковать его, — бросил майор бойцам.
Штерна грубо подняли, заломали руки, защелкнули наручники и поволокли к выходу. Он даже не сопротивлялся. Он смотрел в пустоту пустыми, мертвыми глазами.
Смирнов подошел ко мне. Бойцы опустили автоматы.
Майор достал из кармана портсигар, протянул мне.
— Закуришь, Гена?
Я взял сигарету. Прикурил от его зажигалки.
— Чисто сработано, Валерий Петрович.
— С твоей помощью, Мордов, — Смирнов усмехнулся. — Мы взяли всю его бухгалтерию. Здесь контакты таких людей из министерств, что в Москве скоро полетят генеральские и министерские погоны. Это дело века.
Он оглядел роскошный кабинет.
— А ты рисковый парень. Сидел под дулом и даже не вспотел.
— Чуть не обоссался, если честно. Что с моими пацанами?
Смирнов хлопнул меня по плечу.
— Как договаривались. Твоя гвардия чиста перед законом. Никаких приводов, никаких вопросов. Более того.
Майор хитро прищурился.
— Георгий Шавлович из обкома, который теперь у нас в Москве человек не последний, проявил инициативу. В связи с выдающимися заслугами Экспериментального оперативного отряда в деле поддержания социалистического правопорядка… Завтра в райкоме вам будут вручать награды.
Я мысленно улыбнулся. Система сработала так, как я и просчитал.
— Медали?
— Грамоты ЦК ВЛКСМ с занесением в личное дело. И ценные подарки. Твой Кабан получит ключи от новенького мотоцикла «Урал» с коляской. За счет фонда ДОСААФ. Шуруп получит бас-гитару из Чехословакии, а Михан — путевку в санаторий в Гагры. Скажешь — мало? Мне кажется, что нормально.
Смирнов затянулся и серьезно посмотрел на меня.
— А вот с тобой, Гена, вопрос отдельный. Комитет таких кадров на улице не бросает. Когда закончишь ПТУ… тебя ждут у нас. Сразу на офицерскую должность. Экстерном. Такие мозги нам нужны.
Я молча курил. Офицер КГБ. Снова погоны. Снова тайные операции и кровь. В прошлой жизни я отдал этому всё. Хотел ли я повторить этот путь?
— Спасибо за доверие, Валерий Петрович, — я бросил окурок в пепельницу. — Но я пока молодой. Дайте мне гайки покрутить, на гитаре поиграть. Доучиться надо. А там посмотрим.
Майор усмехнулся.
— Посмотрим, Гена. Посмотрим. Мы умеем ждать.
Я вышел из разгромленной артели на улицу.
Мороз по-прежнему кусал за щеки, но дышалось невероятно легко. Черная туча, висевшая над районом, рассеялась. Империя Штерна пала. Баксан исчез. Улицы снова принадлежали народу.
Вечером того же дня я стоял у служебного входа в Универмаг.
Светочка выбежала ко мне в легкой шубке, разрумянившаяся, счастливая. Она бросилась мне на шею.
— Геночка! А Зоя Михайловна сказала, что эти страшные люди, которые приходили к нам, куда-то пропали! Говорят, милиция всех бандитов арестовала! Это правда?
Я крепко обнял её, уткнувшись носом в пахнущий морозом воротник:
— Правда, родная. Милиция сработала на отлично. Район чистый. И никто больше тебя не обидит.
Она подняла на меня свои огромные, сияющие глаза.
— Ты у меня самый лучший. А завтра… завтра же Новый год, Гена! Мы с девчонками из общежития собираемся. Ты придешь? Твои мальчики придут?
Я улыбнулся, вспоминая, как Кабан сегодня прыгал до потолка, узнав про новенький мотоцикл, а Шуруп гладил гриф новой бас-гитары, словно это была любимая женщина.
— Конечно придем, Светик. Все придем. И гитару принесем. Будем петь так, чтобы весь район слышал.
Мы шли по заснеженному проспекту. Гирлянды в витринах магазинов мигали разноцветными огнями. Из репродукторов лилась песня Эдуарда Хиля «Зима». Люди спешили домой с елками и авоськами, набитыми мандаринами.
Я смотрел на этот мирный, застывший в своей наивной чистоте советский праздник. И я знал, что сделал правильный выбор. Я спустился в грязь, чтобы они могли ходить по чистому снегу. Я стал хищником, чтобы защитить тех, кого люблю.