Проблем действительно не возникло. Приняли меня без проволочек, как родного. Иван Степанович, наш суровый мастер, дал такую характеристику, что ее можно было на мраморе высекать золотыми буквами. И вот, спустя неделю, я стал полноправным, дипломированным комсомольцем с красной книжечкой в кармане. Легализация прошла успешно.
Теперь я сидел на комсомольских собраниях.
О, это был отдельный вид изощренного психологического испытания. Душная аудитория, монотонный гул голосов, переливание из пустого в порожнее про показатели, стенгазеты и взносы. Мой армейский мозг, привыкший к четким приказам и мгновенному исполнению, буквально закипал. Но я терпел. Я играл роль.
На первом же своем официальном собрании я решил закрепить позиции. Обсуждали подготовку к весенним субботникам. В зале стояла сонная одурь.
Я поднял руку.
— Разрешите слово?
Вельтищев, сидевший в президиуме, напрягся. В его глазах мелькнула паника — он ждал, что я сейчас выдам какую-нибудь диверсию или подниму вопрос о коррупции.
— Да, Мордов. Выступай.
Я встал. Одернул курточку. Сделал глубокий вдох и… начал заикаться. Легко, неуверенно, изображая простого, слегка робкого перед большим начальством рабочего парня.
— Т-товарищи… Я тут вот что п-подумал, — я смущенно почесал затылок. — Мы всё про глобальные планы г-говорим… А у нас в мастерских, если честно, бардак. Стружка металлическая по углам валяется, ветошь промасленная… Надо бы чище убирать свои рабочие места. А то как-то не по-комсомольски получается. Начинать-то надо с малого, с себя…
В зале повисла тишина. Кто-то прыснул в кулак. Иван Степанович на заднем ряду одобрительно закряхтел.
Замечание было абсолютно безобидным, даже банальным. Но оно попало в самую десятку. Идеальная, комсомольская повестка. Самокритика, забота о производстве, инициатива снизу. Ещё что-то такое проблеял и отправился восвояси. Плюсик себе сделал, а это уже немало.
Я сел на место, скромно потупив взор. Краем глаза я видел, как Вельтищев в президиуме только скрипнул зубами и хмуро свел брови. Он-то знал, что мое заикание — это чистой воды театр. Он знал, что этот «робкий паренек» пару недель назад голыми руками ломал уркаганов и строил теневых миллионеров. Но сказать он ничего не мог. Я на его поле и по его правилам, начал набирать очки как суперсознательный, идейный комсомолец.
Броня крепка, и танки наши быстры, ёпта!
Но если с официальным прикрытием всё было решено блестяще, то с моим теневым воинством назревала серьезная проблема.
Моя «Гвардия». Мои пацаны. Кабан, Михан, Шуруп и остальные.
После того случая в подворотне, когда мы обчистили пьяного барыгу, парни почувствовали вкус легких денег. Они поняли, что сила дает не только уважение, но и хрустящие купюры в кармане. В их глазах появился тот самый мутный, опасный блеск, который я так часто видел у молодых боевиков в горячих точках. Блеск вседозволенности.
Они начали зарываться. Пару раз я замечал, как Кабан с пацанами слишком долго трутся возле пивных ларьков, плотоядно поглядывая на подвыпивших мужичков с толстыми лопатниками. Еще немного — и они начнут сами провоцировать конфликты ради наживы. Из защитников района они могли стремительно превратиться в обыкновенных гопников, шакалящих по темным углам.
А этого я допустить не мог категорически. Во-первых, это противоречило моим собственным, вколоченным кровью принципам русского офицера. Во-вторых, Смирнов из КГБ предупреждал: если банда слетит с катушек, он нас всех закроет. А этого мне крайне не хотелось. Я банду создал, мне её и ликвидировать! Ведь я ответственный за тех, кого приручил!
Дракона нужно было убить в зародыше.
Я собрал их в нашей котельной поздним морозным вечером. Буржуйка гудела, пожирая обломки ящиков. Подвал освещался тусклой лампочкой. Пацаны сидели на трубах, курили, травили байки. Они были расслаблены, самоуверенны. Хозяева улиц.
Я встал в центре помещения. Молча обвел их немигающим взглядом. Разговоры стихли сами собой. Они почувствовали исходящую от меня ледяную угрозу.
— Значит так, гвардия, — мой голос лязгнул в бетонных стенах, как затвор автомата. — Слушай мою команду. С сегодняшнего дня вводится новый устав караульной и гарнизонной службы.
Кабан недоуменно сдвинул брови, выпуская струю дыма.
— Чего? Какой устав, Гендос? Мы ж не в армии.
— Теперь — в армии. Моей личной, — я шагнул к нему, заставив Серегу инстинктивно подобраться. — Свою бригаду я перевожу в разряд тимуровцев.
— Кого⁈ — поперхнулся Шуруп, чуть не выронив гитарный медиатор. — Пионеров, что ли? Бабушек через дорогу переводить?