Шуруп нервно рассмеялся, поправляя очки.
— Офигеть… Джеймс Бонд отдыхает. Ген, а нам… ну, ксивы какие-нибудь дадут?
— Обойдешься без ксивы, шпион недоделанный, — я тепло усмехнулся. Напряжение спало. Я видел, что они приняли новую реальность. Я дал им идеологию, которая была сильнее жажды легких денег.
— Но, парни, — я виновато развел руками. — Я понимаю, что таскал вас втемную. Рисковал вашими шкурами. Я командир, и это был мой долг. Но как мужик перед мужиками — я виноват. Пришлось вам нервы потрепать.
Я подошел к старому металлическому шкафу в углу котельной. Распахнул скрипучие дверцы.
Внутри, тускло поблескивая стеклянными боками в полумраке, стояли два тяжелых деревянных ящика. Полные, под завязку забитые отборной «Столичной» водкой. Двадцать бутылок огненной воды, добытой мною через связи Вахтанга Шавловича специально для этого момента. И рядом — огромный бумажный сверток с дефицитной краковской колбасой, бородинским хлебом и солеными огурцами.
— Пришлось поставить два ящика, чтобы вы меня простили, — я с улыбкой посмотрел на остолбеневшую гвардию. — Штрафной батальон гуляет.
Подвал взорвался восторженным ревом.
— Гендос! Командир! Красава! — Кабан ринулся к шкафу, как изголодавшийся медведь к колоде с медом. — Да мы за тебя… Да мы Баксана еще раз из-под земли достанем и закопаем обратно!
Михан уже сноровисто срывал зубами сургучные пробки. Шуруп суетливо расстилал газету «Труд» прямо на бетонном полу, нарезая колбасу моим трофейным складным ножом.
Это была дикая, первобытная мужская пьянка. Без баб, без сантиментов, в пыльном, промерзшем подвале, освещенном тусклой лампочкой. Мы пили из граненых стаканов, экспроприированных из столовой, не чокаясь, затаив дыхание, чтобы не обжечь горло ледяным алкоголем.
После третьего стакана языки развязались. Градус снял блокировки.
Пацаны наперебой вспоминали, как мы брали Баксана у ДК, как лежали в снегу у пищекомбината, ожидая штурма. Они приукрашивали свои подвиги, перебивали друг друга, хохотали до слез.
Я сидел на ящике, прислонившись спиной к теплой кирпичной кладке буржуйки. Водка приятно грела кровь, расслабляя стальные узлы в мышцах. Я смотрел на этих простых, грубых, но до одури преданных парней.
Они простили меня. Два ящика водки — смешная цена за их прощение. Но оно того стоило на все сто процентов.
— А помните, как этот Скрипач с козырька рухнул? — ржал Кабан, размахивая куском колбасы. — Как мешок с дерьмом! Шмяк! И готов! А мы лежим такие, снег жуем… Ох, Гендос, ну ты и стратег!
— Стратегия — это наука выживать, Серега, — я отсалютовал ему стаканом. — За вас, парни. За самую боевую и правильную гвардию в этой заснеженной Москве.
Мы пили. Пили долго и много. Но никто не устроил дебоша. Не было пьяных драк или блевотины по углам. Дисциплина, вколоченная мной в их подкорку, работала даже в состоянии сильного алкогольного опьянения.
Глубокой ночью мы, шатаясь, но поддерживая друг друга за плечи, вывалились из котельной на морозную улицу. Снег искрился под фонарями. Воздух был чистым и колким.
— Ген… — Витька Шуруп повис на моем плече, дыша перегаром. — А мы теперь правда… ну, хорошие? Как Тимур и его команда?
— Лучше, Витя. Мы — Тимур и его спецназ, — я усмехнулся, поправляя ему шапку. — Иди спать, герой. Завтра на учебу.
Мы разошлись по комнатам. Я рухнул на свою скрипучую кровать прямо в одежде. Голова слегка гудела, но на душе было абсолютно спокойно.
Операция завершилась полным, безоговорочным триумфом. Штерн сидел. Баксан исчез. Район был под моим контролем. Комсомол стал моим официальным щитом. А моя Гвардия превратилась в монолитную, идейно правильную силу, которой я мог управлять по щелчку пальцев.
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло милое, улыбающееся лицо Светочки. Моей девочки, ради которой я и затеял всю эту войну в подворотнях. Завтра я куплю ей цветы. Самые дорогие, какие только смогу найти в этой зимней Москве. И мы пойдем в кино.
Старый солдат, запертый в молодом теле, наконец-то мог позволить себе немного мирной жизни. До тех пор, пока родина или судьба не подкинут новую задачу. А они обязательно подкинут.
За окном выла метель, заметая следы вчерашних боев. Январь тысяча девятьсот семьдесят первого года вступал в свои права, неся с собой новые ветры перемен. И я был готов встретить эти перемены во всеоружии.
Глава 18
«Если пишущая машинка вдруг начала выдавать бледный, нечитаемый текст, а запасной ленты под рукой нет, советский бюрократ руки не опускает. Достаточно снять старую ленту. Смочить ватный тампон в тройном одеколоне и протереть катушку. Спирт растворит засохшую краску. Лента прослужит еще пару месяцев верой и правдой. В карьерных играх всё работает точно так же. Засохший, бледный авторитет начальника легко оживить. Нужно только плеснуть правильного „одеколона“ в нужные уши».