— Гвардия! Отход! — я махнул рукой. — Оружие не трогать. Оставляем всё как есть. Уходим через задние ворота, растворяемся в снегу.
Мы побежали к выходу. Мы успели перемахнуть через забор и промчаться по улице ровно за минуту до того, как территорию базы потряс рев сирен.
Майор Смирнов сработал с пунктуальностью швейцарских часов.
В открытые ворота базы влетели черные машины. КГБ высыпал на снег, беря ангар в плотное кольцо.
Мы лежали в сугробах и наблюдали, как оперативники врываются внутрь. Как они изумленно замирают, увидев готовых, упакованных, переломанных боевиков, которые даже не могли оказать сопротивления.
— Ну, Гендос, — прошептал Кабан, вытирая пот со лба. Пар валил от него, как от закипевшего самовара. — Это было… Это было просто охренеть. Мы их как котят раскидали. Они даже пикнуть не успели!
— Это дисциплина и тактика, Серега, — я улыбнулся, глядя на своих пацанов. — Вы сработали идеально. Горжусь вами, мужики.
Мы поднялись и бесшумно растворились в зимней ночи.
На следующий день район гудел. Слухи о том, что неизвестная, неуловимая «теневая бригада» в кромешной темноте уничтожила банду вооруженных южных цеховиков и сдала их КГБ, разлетелись по Москве со скоростью света.
Криминальный мир был в панике. Никто не понимал, кто эти люди. Никто не знал их лиц. Моя Гвардия стала легендой, призраком, пугающим уличную шпану до икоты.
А я сидел в своем теплом кабинете в райкоме комсомола. На столе лежал свежий номер «Комсомольской правды». В нем красовалась большая статья о том, как передовой Экспериментальный отряд ПТУ-31 помог починить крышу детскому саду и собрал рекордное количество макулатуры. Фотография Игоря Вельтищева, пожимающего мне руку, прилагалась.
Два мира. Две реальности. И я был кукловодом в обеих.
Вечером я зашел в рыбный отдел Универмага. Светочка стояла за прилавком в белоснежном халатике, аккуратно раскладывая банки с килькой. Увидев меня, она расцвела.
— Геночка! А мне Зоя Михайловна сказала, что ты вчера до ночи на комсомольском собрании пропадал. Устал, наверное?
Я подошел к прилавку. Взял ее прохладную руку. Поцеловал пальчики.
— Очень устал, Светик. Прения были жаркие. Долго спорили, как лучше родине служить. Но мы пришли к консенсусу.
Она нежно улыбнулась.
— Какой ты у меня правильный. Настоящий комсомолец. Идем сегодня в кино? Говорят, «Белое солнце пустыни» снова показывают.
— Идем, родная. Обязательно идем.
Я смотрел на эту чистую, наивную девочку и понимал, что всё это было не зря. Сломанные кости, риск, грязные игры с КГБ и цеховиками. Всё это было ради того, чтобы она могла спокойно стоять здесь и улыбаться, не боясь, что завтра в этот магазин ворвутся урки Баксана или отморозки Рустама.
Мой район был чист. Моя совесть старого солдата была спокойна.
Впереди был март тысяча девятьсот семьдесят первого года. Впереди были новые вызовы. Но я знал: пока моя Гвардия держит периметр, а я держу руку на пульсе, этот город будет спать спокойно.
Глава 21
«Если струны на вашей гитаре засалились, потеряли звонкость и звучат глухо, как бельевая веревка, не торопитесь бежать в подворотню к спекулянтам и отдавать втридорога за новый импортный комплект. Советские музыканты знают проверенный рецепт: снимите струны, сверните их аккуратным кольцом и прокипятите минут пятнадцать в обычной воде с добавлением пары ложек пищевой соды. Жир и грязь уйдут, а металл снова запоет ярко, чисто и с надрывом».
Маленькие хитрости
Февраль тысяча девятьсот семьдесят первого года выдался суровым, снежным и колючим. Зима не собиралась сдавать позиций, но в воздухе уже чувствовалось едва уловимое, звенящее напряжение грядущей весны. Для кого-то двадцать третье февраля в этом времени было просто очередным красным днем календаря. Днем Советской Армии и Военно-Морского Флота. Очередным поводом для казенных речей с трибун, вручения гвоздик и законных ста граммов под селедочку.
Но для меня, старого кадрового офицера, чья душа была намертво спаяна из пороховой гари Афгана, ледяной грязи чеченских гор, чести и доблести, этот день всегда был святым. В моей прошлой, навсегда сгоревшей в 2026 году жизни, мы в этот день пили молча, не чокаясь, глядя в стылое небо. И сейчас, находясь в теле восемнадцатилетнего пэтэушника, я не мог позволить, чтобы этот праздник превратился в дежурную комсомольскую отписку с унылым чтением стихов про «границы на замке».
К этому концерту в Доме культуры мы с моей Гвардией готовились так, словно нам предстояло брать штурмом укрепленный укрепрайон. Мы сутками торчали в засыпанном снегом подвале Славы Джими. Волосатый звукорежиссер, привыкший к западному року и психоделике, поначалу крутил носом, когда я принес ему репертуар. Но стоило мне взять пару аккордов и спеть вполголоса, как его круглые ленноновские очки поползли на лоб, а руки сами потянулись к тумблерам микшерного пульта.