— Мэн, — выдохнул тогда Джими, роняя самокрутку. — Это же… это как пулей в грудь. Это не совок. Это настоящий, рвущий душу хард-рок, только про войну. Откуда ты берешь такие аккорды?
— Из жизни, Слава, — мрачно ответил я, подстраивая струну. — Из той жизни, которую лучше никому не видеть. Пиши давай.
И вот настал этот вечер. Двадцать третье февраля.
Актовый зал ДК был набит битком. Воздух густо пах мастикой, дешевым парфюмом, хвоей, влажной шерстью шинелей и пальто. В первых рядах сидели они — ветераны Великой Отечественной. Мужики, которым сейчас было по сорок-пятьдесят лет. Многие с сединой, с глубокими морщинами, некоторые с пустыми рукавами пиджаков. На их груди тускло поблескивали настоящие, заработанные кровью ордена Боевого Красного Знамени, Красной Звезды, медали «За отвагу».
Рядом с ними сидело руководство района, директора заводов, наш неутомимый комсорг Игорь Вельтищев и, разумеется, директор ПТУ. Галерка гудела — там собралась местная молодежь, наши друзья, стиляги и просто ребята с района, пришедшие послушать «тех самых отмороженных музыкантов», про которых шепталась вся Каширка.
Мы стояли за тяжелыми бордовыми кулисами. Давид нервно крутил в пальцах барабанные палочки. Шуруп, бледный как полотно, протирал гриф своего чехословацкого баса. Кабан и Михан, одетые в строгие костюмы (которые едва сходились на их могучих плечах), дежурили по краям сцены, обеспечивая глухой периметр безопасности.
Я выглянул в зал. Нашел взглядом пятый ряд. Там, в скромном, но безумно идущем ей платье, сидела моя Светочка. Она поймала мой взгляд, и ее губы тронула нежная, ободряющая улыбка. Ради таких глаз хотелось свернуть горы.
Конферансье, сухонький мужичок в бабочке, откашлялся в микрофон, пробурчал дежурные слова о величии советского оружия и наконец объявил:
— А сейчас перед вами выступит вокально-инструментальный ансамбль «Гром»! С музыкально-патриотической композицией!
Зал ответил вежливыми, жидкими аплодисментами ветеранов и свистом галерки.
Мы вышли на сцену. Я подошел к микрофону. Отрегулировал стойку. Взял свою самопальную электрогитару, в которую Слава Джими впаял какие-то немыслимые японские звукосниматели, добытые за бешенные деньги у дипломатов.
В зале стоял тихий гул. Люди ждали чего-то привычного. «Дан приказ ему на запад» или бодрых маршей в исполнении детского хора.
Я посмотрел на первый ряд. На седых мужиков с орденами. Они прошли через ад. Они брали Берлин. Они видели то, что мне только предстояло увидеть в своих будущих, еще не начавшихся войнах. Я знал, о чем буду петь.
— Добрый вечер, — мой голос, усиленный аппаратурой, низким, густым басом ударил по залу, заставив гул мгновенно стихнуть. — Сегодня праздник тех, кто знает цену мирному небу. Тех, кто оставлял свою молодость и кровь в снегах под Москвой, в степях под Сталинградом и на улицах чужих городов. Этот концерт — для вас, солдаты и офицеры!
Я кивнул Давиду.
Резкий, хлесткий удар по тарелкам. Шуруп выдал тяжелый, пульсирующий басовый рифф. Я ударил по струнам, врубая жесткий овердрайв.
Это была песня группы «Любэ». «За тебя, Родина-мать». Игорь Матвиенко напишет ее еще очень не скоро, но ее энергетика была вечной, вневременной. В ней не было казенного советского пафоса. В ней была своя окопная правда.
– Через тернии к звёздам, через радость и слёзы, — пропел я в микрофон, вкладывая в голос всю свою старую, заскорузлую офицерскую злость и гордость. — Мы проложим дорогу, и за всё слава народу!Да, пришлось изменить слово «Богу» на «народу», во избежание возможных проблем. Но и так вышло неплохо. Зал вздрогнул. Ветераны в первых рядах выпрямились. Этот ритм, тяжелый, маршевый, пробивал до печенок. Это была музыка идущей в атаку пехоты. Звук лязгающих траков.
— За тебя, Родина-мать! Мы до конца будем стоять! — я рубил по струнам, чувствуя, как зал начинает раскачиваться вместе с нами.
Молодежь на галерке ревела. Они не знали таких песен, но драйв был сумасшедшим. Ветераны слушали, замерев. В этой песне они слышали отголоски своей собственной молодости.
Едва стих последний аккорд, я, не давая залу опомниться, перешел на чистый, прозрачный звук акустики. Давид взял щетки, задавая легкий, почти невесомый ритм.