— Выйду ночью в поле с конём… — запел я тихо, почти а капелла, позволяя голосу лететь под своды ДК. — Ночкой тёмной тихо пойдём…
«Конь». Песня, которая рвет русскую душу на британский флаг в любую эпоху. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как скрипят старые кресла. Я закрыл глаза. Я пел и видел перед собой не сцену советского ДК, а выжженные горы, лица своих погибших ребят, бескрайнее звездное небо над блокпостом. Я вкладывал в каждое слово тоску человека, потерявшего всё и получившего шанс начать заново.
— Дай-ка я пойду посмотрю… Где рождает поле зарю…
Когда я закончил, в зале не было оваций. Была долгая, тяжелая, звенящая пауза. А потом седой мужик без левой руки в первом ряду тяжело поднялся со своего места. И медленно, гулко зааплодировал. За ним встал второй. Третий. И зал взорвался.
Я кивнул, благодаря. Пот заливал глаза. Я скинул куртку, оставшись в черной водолазке.
— А следующую песню я хочу посвятить командирам. Тем, кто поднимал людей в атаку. Тем, кто не прятался за спинами солдат, — я подошел вплотную к краю сцены.
Ударил по струнам. Знакомый, щемящий перебор. Олег Газманов. «Офицеры».
— Товарищи офицеры, по натянутым нервам… Я аккордами веры эту песню пою… — мой голос хрипел, срывался, но именно этот срыв делал исполнение настоящим. — Тем, кто, бросив карьеру, живота не жалея, свою грудь подставляет за Россию свою!
Слово «господа» в 1971 году на советской сцене могло резануть слух партийным чиновникам, поэтому пришлось его тоже заменить. Я видел, как в первом ряду перекосило лицо какого-то функционера из горкома. Как напрягся наш комсорг Игорек Вельтищев, вжав голову в плечи и затравленно оглядываясь. Но мне было плевать. Я смотрел только на ветеранов.
— Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом… За Россию и свободу до конца!
И тут произошло то, чего я сам не ожидал. Мужик с орденом Красной Звезды, сидевший по центру, вытер глаза рукавом пиджака. Слезы блестели на его изрезанном морщинами лице. Они поняли меня. Они приняли эту песню. Они не знали новых авторов, они не понимали музыкального стиля, но они безошибочно чувствовали правду. Правду, которую не вычитаешь в передовицах газеты «Правда».
— Офицеры, россияне, пусть свобода воссияет… Заставляя в унисон звучать сердца!
Мы сорвали бурю. Галерка свистела, ветераны аплодировали стоя. Я дышал тяжело, словно только что пробежал марш-бросок в полной выкладке.
— А теперь… то, что знают все, — тихо сказал я в микрофон.
Я взял первые аккорды «Журавлей». Бессмертная классика Марка Бернеса на стихи Расула Гамзатова. Здесь не нужно было ничего придумывать. Никакого перегруза, никаких ударных. Только чистый звук гитары и пронзительная, светлая грусть.
— Мне кажется порою, что солдаты… С кровавых не пришедшие полей…
И тут зал запел вместе со мной. Тихо, нестройно, сотнями голосов. Пели ветераны, пели женщины, вытирая слезы платочками, пели даже стиляги на галерке. Это был момент абсолютного единения. В эту секунду я, старый солдат из будущего, запертый в теле восемнадцатилетнего парня, и этот зал из семьдесят первого года слились в один живой, пульсирующий организм. Мы оплакивали одних и тех же людей. Мы смотрели в одно и то же небо.
Я дождался, пока стихнут последние отголоски музыки.
Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой. Эмоции были накалены до предела. Люди выдохлись, их души были раскрыты настежь. Самое время для финального, контрольного выстрела.
Я подошел к самому краю рампы. Отстегнул гитару и передал ее подоспевшему Кабану. Обернулся к Давиду и Шурупу. Они поняли меня без слов. Инструменты замолчали.
Я остался один перед микрофоном. В повисшей тишине было слышно только мое ровное, глубокое дыхание.
— Есть слова, которые не нуждаются в музыке, — произнес я негромко, но так, что каждое слово вбивалось в барабанные перепонки. — Есть память, перед которой нужно просто склонить голову. И есть сила, которая заставляет нас подниматься даже тогда, когда кажется, что сил больше нет.
Я медленно обвел взглядом зал. Встретился глазами со Светочкой. Посмотрел на ветеранов. На комсорга Игоря.
И я запел. А капелла. Только голос. Низкий, вибрирующий, наполненный болью будущих и прошлых войн. Песня Шамана «Встанем», которая в моем времени стала гимном новой эпохи, здесь, в семидесятых, должна была прозвучать как набат.
— Встанем… — я выдохнул это слово, словно команду перед атакой. — Пока ещё с вами мы живы и правда за нами… Там сверху на нас кто-то смотрит родными глазами… Они улыбались, как дети, и в небо шагали… Встанем…