А я… я ждал этого. Я был готов. Я заранее заткнул уши плотными восковыми пробками, которые всегда носил в кармане «на всякий случай».
Резкий рывок. Хруст суставов. Я буквально вывернул кисти из проволочных петель, оставляя на стальных жилах лоскуты кожи. Боль была адской, но она лишь добавила мне ярости.
Я вскочил на ноги. Мое тело работало как сжатая пружина.
Первый амбал еще пытался поднять пистолет. Я не стал тратить время. Удар ногой в колено — хруст. И сразу — локтем в челюсть. Урка ушел в глубокий нокаут.
Второй попытался выхватить нож. Я перехватил его руку на взлете. Резкий разворот, хруст локтевого сустава — и парень завыл, падая на пол.
Лейла пыталась дотянуться до своего «Браунинга». Она ползла по бетону, ее лицо было перекошено от боли и страха.
Я наступил тяжелым ботинком на ее тонкие пальцы.
— Не надо, Лейла. Игры кончились.
Я нагнулся, поднял пистолет. Проверил предохранитель.
Рустам, шатаясь, встал на ноги. Он был похож на пьяного медведя. Он взревел и кинулся на меня, пытаясь задавить своей массой.
Я не стал с ним бороться. Я просто сделал шаг в сторону и всадил ему пулю в здоровое плечо. Пуля калибра 6.35 — маленькая, но на такой дистанции она шьет кость как масло.
Рустам упал, зажимая рану.
В этот момент ворота ангара с грохотом распахнулись. Внутрь влетели мои пацаны. Михан со своей свинчаткой. Шуруп с арматурой. И… Кабан! Живой! С огромной шишкой на лбу и окровавленной повязкой, но на своих ногах.
— Командир! — заорал Серега. — Мы этих шакалов на улице упаковали! Пятерых!
Я выдохнул. Гвардия не подвела. Мои пацаны, мои слесари-автомеханики, переиграли матерых наемников южного синдиката.
Я повернулся к Лейле. Она сидела на полу, прижимая к груди раздавленную руку. В ее глазах больше не было власти. Только ненависть и животный, первобытный ужас.
— Твои люди в Жуковке, Лейла… — я присел перед ней на корточки, поигрывая ее пистолетом. — Они уже дают показания капитану Кротову. Я успел предупредить его через связного еще до того, как вы меня скрутили.
Я взял ее за подбородок, заставляя смотреть на меня.
— Ты думала, что ты хозяйка этого мира? Нет. Ты просто мусор на обочине истории. И завтра ты отправишься туда, где тебе самое место. В женскую колонию строгого режима. Надолго. Лет на пятнадцать. Там тебе твои бриллианты очень пригодятся — будешь на них лишнюю пайку хлеба выменивать.
Я встал.
— Михан, Кабан. Связать их всех. И вызывайте Смирнова. Пусть Контора забирает этот подарок. А мы едем домой. У нас завтра великий день.
Последний день XXIV съезда КПСС. Огромный зал Дворца съездов гудел, как пчелиный улей. Тысячи делегатов в строгих костюмах, ордена, золотые звезды героев.
Я стоял в фойе, у колонны, вместе с Гвардией. Мы были в парадной форме, со значками дружинников. Официальная охрана съезда.
Из динамиков раздался голос диктора.
«Слово для содоклада предоставляется члену Политбюро ЦК КПСС Александру Николаевичу Шелепину!»
Зал затих.
Шелепин вышел к трибуне. Он не стал читать про успехи профсоюзов. Он положил перед собой красную папку.
— Товарищи делегаты! Сегодня, когда наша страна вступает в новый этап своего развития, мы обязаны очистить наши ряды от тех, кто предал идеалы партии ради личной наживы! У меня в руках факты, подтвержденные документально КГБ и честными сотрудниками МВД…
Это был гром среди ясного неба. Политическое землетрясение.
Брежнев в президиуме нахмурился, его густые брови сошлись на переносице. Суслов начал лихорадочно протирать очки. А зал… зал слушал, затаив дыхание. Шелепин называл фамилии. Суммы. Названия иностранных банков.
История Советского Союза в эту минуту делала крутой вираж. Не будет «Застоя». Не будет Афганистана через десять лет. Не будет позорного развала в девяносто первом. Потому что сегодня правда стала оружием.
Я повернулся к пацанам. Кабан стоял, вытянувшись во фрунт. Шуруп протирал очки. Михан довольно усмехался.
— Мы это сделали, гвардейцы, — тихо сказал я. — Мы сдвинули этот камень.
Я вышел на улицу. Весна в Москве была ослепительной. Воздух пах надеждой.
У ворот Спасской башни я увидел Светлану. Она ждала меня, держа в руках букетик первых подснежников. Она улыбалась.
Я подошел к ней, обнял за плечи.
— Ну что, Светик? Пойдем в кино?
— Пойдем, Геночка. А что показывают?
— Показывают новую жизнь, радость моя. Жизнь, которую мы заслужили.
Я посмотрел на небо. Глобальные процессы… В этот день в Лондоне открылся первый Всемирный цыганский конгресс. А в США был представлен первый микропроцессор. Мир менялся.
Но здесь, в моей стране, сегодня наступило утро, которое больше не пахло хлоркой. Оно пахло правдой. И я, Михаил Алексеевич Коростелёв, старый солдат, наконец-то почувствовал: я дома. И я победил.