Мы давали им то, чего им так не хватало в советской действительности 70-х: драйв, риск, ощущение собственной крутости и, главное, — четкую, справедливую иерархию. Я ввел жесткий устав. За курение на территории Центра — тридцать отжиманий на кулаках. За алкоголь — спарринг в ринге с Кабаном (после чего желание пить отпадало намертво). За воровство или обиду слабых — первое предупреждение, а потом изгнание навсегда.
Они подчинялись. Потому что хотели быть похожими на нас. Моя «Гвардия» из десяти человек превращалась в армию из двух сотен преданных, тренированных молодых парней. Зачем? Чтобы потом эти двести превратились в две тысячи, а там и по всей стране распространились…
Но в этом водовороте государственных и организационных дел я никогда не забывал о том, ради кого я вообще хотел, чтобы этот мир стал светлее и чище.
Был теплый майский вечер. Москва благоухала цветущей сиренью. Я ждал Светочку у выхода из Универмага.
Она выпорхнула на улицу, в своем светлом плащике, смеющаяся, легкая, как весенний ветер. Увидев меня, она бросилась мне на шею.
— Геночка! Ты сегодня рано!
Я подхватил ее на руки, закружил, наслаждаясь звонким смехом.
— Для тебя, Светик, у меня всегда есть время. Пойдем гулять.
Мы шли по аллеям парка. Света увлеченно рассказывала мне какие-то забавные истории про Зою Михайловну и покупателей. Я слушал ее голос, смотрел на ее профиль в лучах заходящего солнца, и моя душа старого, циничного полковника наполнялась абсолютным, звенящим покоем.
Мы купили эскимо, сели на деревянную лавочку у пруда. Света аккуратно откусила кусочек шоколадной глазури.
Она повернулась ко мне. Ее глаза, огромные и серьезные, внимательно изучали мое лицо.
— Гена… Ты так изменился за этот год.
— Постарел? — усмехнулся я, обнимая ее за плечи.
— Нет. Не постарел, — она покачала головой. — Ты стал… огромным. Я не про рост. Я про то, что внутри. Год назад ты был просто умным парнем из ПТУ, который чинил холодильники и красиво смотрел. А сейчас… Я вижу, как на тебя смотрят люди. Директор магазина здоровается с тобой за руку и лебезит. Милиционеры козыряют. Твои ребята смотрят на тебя как на бога. Ты строишь какие-то центры, заседаешь в высоких кабинетах…
Она прижалась лбом к моему плечу.
— Мне иногда становится страшно, Гена. Страшно, что ты улетишь куда-то высоко-высоко, в этот свой новый, большой мир политики и власти. И забудешь простую продавщицу из рыбного отдела.
У меня перехватило горло. Я аккуратно забрал у нее недоеденное мороженое, положил на обертку. Взял ее лицо в свои ладони, заставив посмотреть мне прямо в глаза.
— Света. Послушай меня внимательно, — мой голос был тихим, но в нем звучала непреложная, абсолютная клятва. — Вся эта политика, кабинеты, власть, центры… Это всё — декорации. Это инструменты. Я делаю всё это только для одной цели. Чтобы в этом безумном мире был маленький, неприступный остров, где мы с тобой сможем быть счастливы. Где никто не посмеет тебе угрожать. Где наши будущие дети смогут расти, не боясь ни бандитов в подворотнях, ни гнилых чиновников.
Я нежно поцеловал ее в губы.
— Ты — мой центр тяжести, Светик. Мой якорь. Если ты когда-нибудь отпустишь меня, я просто разобьюсь вдребезги. Я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу.
Ее глаза наполнились слезами, но это были слезы абсолютного счастья. Она обняла меня так крепко, словно пыталась слиться со мной воедино.
— Я люблю тебя, Гена, — прошептала она мне в шею. — Мой самый страшный и самый добрый человек на свете.
Но спокойствие, как известно, не может длиться вечно.
Следующим днем, когда я проводил показательную тренировку по ножевому бою для старшей группы в нашем Центре, в зал вошел Слава Джими. Лицо звукорежиссера было белее мела.
Он подозвал меня взмахом руки.
— Гена, — прошептал он, оглядываясь. — Беда.
Я вытер пот со лба полотенцем.
— Что стряслось, Слава? Опять фарцовщики на рынке борзеют?
— Хуже, мэн. Гораздо хуже, — Джими нервно поправил круглые очки. — Помнишь Аркадия Зильбера? Того лощеного композитора из Минкульта, который хотел наши песни умыкнуть, а ты его через комсомол бортанул?
— Помню, — я нахмурился. — Гнида редкостная. А что с ним?
— Он не успокоился, Гена. Он нашел себе новую «крышу». И очень высокую. Он спелся со Стасом Морозовым.