Я прошел в бывший зрительный зал. Здесь всё было жестче.
Кресла давно демонтировали. Пол устилали плотные брезентовые маты. Запах пота, разогретых мышц и мужской агрессии висел в воздухе.
В центре зала Кабан и Михан — мои верные преторианцы, облаченные в темно-синие спортивные костюмы с белыми лампасами — гоняли старшую группу. Человек тридцать крепких парней, с которых семь потов сходило под безжалостными командами моих сержантов.
— Не спать! Локоть выше! Корпус крути, кому сказал! — ревел Кабан, прохаживаясь между парами, отрабатывающими броски. — На улице тебе никто не будет кланяться! Убьют и фамилию не спросят! Жестче вход!
Я остановился у края матов, сложив руки на груди. Я наблюдал, как мои ребята куют из уличного сброда дисциплинированную, смертоносную машину. Я внедрил здесь элементы армейского рукопашного боя, смешанные с уличной грязной тактикой, которую выучил в своем прошлом-будущем. Никаких красивых стоек из кино про карате. Только эффективное выживание: удары в горло, колени в пах, жесткие скрутки суставов.
Михан заметил меня, остановил тренировку коротким свистком и подбежал.
— Здоров, Гендос! — здоровяк вытер пот со лба полотенцем. — Как съездил к большим дядям?
— Нормально, Михан. Дяди думают, — я усмехнулся. — Как пополнение?
— Звери, а не пацаны. Горят желанием работать. Вчера пару местных барыг, которые пытались на районе спекулировать, так упаковали и в милицию сдали, что Сидорчук нам магарыч выставил. Район чистый, как слеза.
— Молодцы. Готовьте основной костяк. В пятницу у нас будет выездное мероприятие. Командировка.
Кабан, подошедший следом, хищно оскалился.
— Поезд? Кого-то брать будем?
— Да, Серега. Будем брать. Подробности завтра в котельной, узким кругом.
Глава 10
«Если в поезде дальнего следования вам попались шумные или подозрительные попутчики, а ехать еще долго, не пытайтесь вступать в открытый конфликт — проводница не поможет, а милиция на перроне может опоздать. Советский командировочный знает: достаточно демонстративно достать из портфеля толстую тетрадь, ручку и начать задумчиво, глядя на соседей, что-то записывать, периодически поправляя значок на лацкане. В 90% случаев блатные и скандалисты решат, что вы „из органов“, и в купе до самого конца пути воцарится мертвая тишина».
Маленькие хитрости
Я поднялся на второй этаж, в святая святых нашего Центра — студию Славы Джими.
Здесь царила атмосфера чистого, незамутненного творческого безумия. Стены, обитые картоном, глушили звук, но бас-бочка Давида пробивала даже эту преграду.
Слава Джими сидел за огромным, похожим на пульт управления космическим кораблем микшером, добытым немыслимыми путями у знакомых фарцовщиков. Он кивал в такт тяжелому, тягучему ритму, вскидывая длинные волосы.
На сцене, сооруженной из поддонов, стоял мой новый солист — паренек по имени Рома, с хриплым, луженым голосом, который я выцепил из заводской самодеятельности. Я больше не мог позволить себе торчать на сцене каждый вечер — статус функционера райкома обязывал соблюдать хоть какие-то приличия, да и времени катастрофически не хватало. Я стал серым кардиналом группы «Гром», автором текстов и музыки, а лицом коллектива стали мои парни.
Они репетировали новую вещь, которую я написал для них пару дней назад.
— Я хочу быть с тобой! — хрипел Рома в микрофон, вжимаясь в стойку. — Я хочу быть с тобой… И я буду с тобой!
Илья Кормильцев и Слава Бутусов еще только ходили в школу, а их будущий гимн уже разрывал подмосковные динамики, заставляя вибрировать стекла.
Джими заметил меня, нажал кнопку и сдернул наушники.
— Мэн! Ты вовремя! — завопил звукорежиссер, вскакивая. — Это просто отвал башки! Твои тексты — это атомная бомба! Вчера ко мне подходили люди от Стаса Морозова из ЦК комсомола. Предлагают путевку на Всесоюзный фестиваль студенческой песни! Представляешь? Официальная сцена! Телек!
Мой взгляд заледенел. Стас Морозов. Тот самый мажор из ЦК ВЛКСМ, циничный карьерист, который пытался надеть на нас ошейник и приручить, сделав из «Грома» карманных бунтарей для показухи.
— Слава, — я подошел к пульту. — Пошли людей Морозова в известном направлении. Мягко, но непреклонно. Никаких фестивалей под их дудку. Мы не ручные пудели. Мы играем здесь, для своих. Если Морозов захочет нас купить, пусть приходит сам, ножками, в наш подвал. Я с ним поговорю.
Джими поник, но спорить не стал. Он знал, что моя воля в этом Центре — закон.
Вечером я сбежал от всей этой комсомольско-диверсионной суеты. Мне нужен был глоток чистого воздуха. Мне нужна была она.