На мои ладони высыпалась горсть мутных, невзрачных камушков. Необработанные алмазы. Сырье. На вид — просто стекляшки. Но я знал, что после огранки на подпольных ювелирных заводах Армении эти «стекляшки» превратятся в миллионы инвалютных рублей на счетах продажных генералов.
Глава 11
«Если намертво прикипела старая бумажная наклейка, ценник или инвентарный номер, не пытайтесь содрать её ногтями — только испортите полировку и оставите липкий, собирающий пыль след. Советский человек знал: достаточно напитать ватку обычным столовым уксусом, приложить к бумаге на три минуты, а затем протереть всё это каплей подсолнечного масла. Клей свернется, бумага сойдет легко, не оставив и следа. С бюрократами, прилипшими к вашему делу, химия работает похожим образом. Только вместо уксуса нужен страх, а вместо масла — убийственный компромат».
Маленькие хитрости
Страна жила космосом, гордилась орбитальной станцией «Салют-1» и верила, что мы вот-вот посадим яблони на Марсе. А там, за океаном, по Америке катились многотысячные марши протеста против войны во Вьетнаме — полицейские дубинки ломали ребра студентам в Вашингтоне, и капиталистический мир трещал по швам.
Мне же, старому солдату в теле восемнадцатилетнего парня, было плевать на Марс и на Вашингтон. У меня здесь, на Каширке, разворачивались свои, вполне земные и очень грязные бои.
Наш Молодежный Экспериментальный Центр, вычищенный до блеска и гудящий от молодой энергии, подвергся атаке. И это была не уличная шпана с арматурой, против которой мои парни умели работать безупречно. На нас пошла в наступление та самая бюрократическая, номенклатурная гидра, которую я так надеялся обойти. Стас Морозов, мажор из ЦК ВЛКСМ, не простил мне унижения. Он решил раздавить нас по закону.
Я влетел в здание бывшего кинотеатра «Авангард» около двух часов дня. В фойе было неестественно тихо. Не гудели паяльники в радиокружке Шурупа, не слышались хлесткие удары тел о борцовские маты на втором этаже.
Возле раздевалки стоял Кабан. Его здоровенные кулаки то сжимались, то разжимались, а лицо приобрело багровый оттенок, предвещающий кому-то скорую челюстно-лицевую операцию. Рядом переминался с ноги на ногу бледный Михан.
— Что стряслось? — я подошел к ним, не снимая куртки. — Почему мертвая тишина?
— Комиссия, Гендос, — процедил сквозь зубы Кабан, мотнув головой в сторону тяжелых дверей актового зала. — Приперлись минут сорок назад. Человек шесть. С бумажками, с портфелями. Из райкома, из горкома и парочка вообще мутных, вроде как из инспекции по культуре. Выгнали пацанов на улицу. Сейчас Джими в подвале прессуют.
Мои челюсти рефлекторно сжались. Началось.
Я толкнул дверь и пошел по гулкому коридору к студии. Голоса я услышал еще на подходе.
— … это вопиющее нарушение всех норм противопожарной и идеологической безопасности! — вещал высокий, гнусавый тенор. — Что это за кустарщина? Откуда у вас, молодой человек, импортные звукозаписывающие устройства? Вы осознаете, что это незаконное использование радиоэлектронных средств?
Я шагнул в подвал.
Картина маслом. Слава Джими, в своей неизменной пацифистской футболке, сидел на комбике, вжав голову в плечи. Его круглые ленноновские очки сползли на нос. А над ним нависали проверяющие.
Трое в одинаковых серых костюмах, пахнущих нафталином и потом, усердно что-то строчили в блокноты. А в центре композиции, по-хозяйски расхаживая между нашими микрофонными стойками, находился он.
Аркадий Борисович Зильбер.
Я узнал его сразу по описаниям Славы.
Значит, всё-таки явились… Ну да, ведь наша первая встреча была весьма драматичной!
В тот зимний день я направился в ДК. В подвале Славы Джими стоял дым коромыслом. Группа «Гром» репетировала новую композицию.
Но не успел я спуститься по ступеням, как увидел у дверей подвала незнакомого человека.
Ему было около тридцати. Холеный, в дорогом импортном вельветовом пиджаке, с американскими сигаретами «Мальборо» в руках. На лице — ленивая улыбка представителя золотой молодежи.
— Ты Мордов? — он выпустил струю дыма, преграждая мне дорогу.
— Допустим. А ты кто такой, чтобы у меня на пороге дымить?
— Станислав Морозов. Заведующий отделом ЦК ВЛКСМ, — он достал из кармана красную книжечку, махнул ей перед моим носом. — А ты борзый, как мне и докладывали. Слушай сюда, Слесарь. Ваша музыкальная самодеятельность дошла до верхов. Песенки у вас… с душком. Но звучат.
Морозов шагнул ко мне вплотную. От него несло элитным алкоголем.
— Я могу стереть вашу группу в порошок. А могу сделать вас звездами всесоюзного масштаба. Поедете на фестивали в ГДР, в Болгарию. Будете кататься в масле. Но для этого вы переходите под мое личное кураторство. Тексты будете согласовывать с Аркадием Зильбером из Минкульта, он же будет числиться соавтором. А концерты будет организовывать мой отдел. Процент пойдёт 70 на 30 в мою пользу. Понял расклад?