Я смотрел на этого лощеного мажора, который думал, что держит бога за бороду. Он еще не знал, что встал на пути у асфальтового катка.
— Понял, Стасик, — я мягко, но стальной хваткой взял его за лацканы вельветового пиджака и слегка приподнял на носках. Глаза аппаратчика округлились. — А теперь ты пойми. Мои песни Зильбер будет переписывать только после того, как у него новые пальцы вырастут. И если ты, гнида канцелярская, еще раз сунешься в мой ДК с такими предложениями, я заставлю тебя съесть твою хренову корочку без соли.
Я отшвырнул его к стене.
— Свободен.
Морозов, побледнев от бешенства и унижения, поправил пиджак.
— Ты пожалеешь об этом, Мордов. Ты даже не представляешь, с кем ты связался. Я вас раздавлю. Всех раздавлю, как клопов.
— Давилка не выросла, рэкетир доморощенный, — хмыкнул я вответ.
Он развернулся и быстро пошел вверх по лестнице.
Я спустился в подвал. Музыка грохотала. Мои пацаны рубили рок-н-ролл.
И вот теперь Зильбер здесь! Композитор-плагиатор, функционер от культуры. Ему было под пятьдесят. Ухоженный, полноватый, в дорогом костюме из импортной шерсти. На мизинце правой руки блестел массивный золотой перстень с агатом. От него за версту несло французским коньяком и сладковатым, приторным парфюмом, который перебивал даже наш стойкий запах канифоли. Настоящий эстрадный мафиози эпохи развитого социализма.
— А тексты? Вы посмотрите на эти тексты! — Зильбер брезгливо двумя пальцами поднял со стола листок с распечаткой нашей песни «Скованные одной цепью». — «Где выше голов находится зад…» Это же поклеп на советскую действительность! Это диссидентство! Кто автор этой грязи?
— Я автор, — мой голос ударил по стенам подвала, как лязг затвора.
Комиссия синхронно обернулась. Зильбер прищурился, оценивающе разглядывая меня с ног до головы.
— А, товарищ Мордов, — он растянул губы в маслянистой улыбке. Глаза при этом остались холодными и колючими. — Заместитель заведующего отделом райкома комсомола. Мы наслышаны. Нам товарищ Морозов из ЦК много о вас рассказывал. Говорил, талантливый юноша, но… сбившийся с пути.
Он бросил листок с текстом обратно на пульт.
— Вы понимаете, Геннадий, что ваш Центр — это рассадник антисоветчины? Несанкционированные концерты, использование аппаратуры неустановленного происхождения. Мы вынуждены изъять эти магнитофоны на экспертизу. А помещение опечатать до выяснения обстоятельств.
Я медленно спустился по ступенькам. Остановился в метре от Зильбера. В моей прошлой жизни я таких «решал от культуры» насмотрелся вдоволь. Они крали чужие таланты, переписывали на себя авторские права, а неугодных закапывали, используя связи в министерствах.
— Аппаратуру вы не тронете, Аркадий Борисович, — спокойно, без единой эмоции сказал я. — Она стоит на балансе Центра. И опечатывать здесь ничего не будете. У нас есть все разрешительные документы.
— Документы? — Зильбер издевательски хохотнул, повернувшись к своим серым мышам-клеркам. — Вы слышали? У него документы! Молодой человек, приказ о приостановке вашей деятельности уже подписан на уровне горкома. Ваше самоуправство закончено. Либо…
Он сделал паузу. Подошел ко мне ближе, понизив голос так, чтобы слышал только я. Из его пасти воняло.
— Либо мы с тобой договариваемся, Гена. Стас Морозов просил передать: предложение всё еще в силе. Вы отдаете мне тексты, мы делаем правильные аранжировки. Я становлюсь вашим официальным худруком и соавтором. И вы получаете всё: сцену, гастроли, деньги. А если упрешься… завтра сюда приедет ОБХСС. И твой волосатый друг поедет в Мордовию валить лес за спекуляцию радиодеталями. Подумай, мальчик.
У меня внутри всё сжалось в стальной, ледяной комок. Шаблонный наезд. Они пытались взять нас на испуг, используя административный ресурс.
Я смотрел прямо в его холеные, заплывшие жирком глаза.
— Знаете, Аркадий Борисович, — я улыбнулся одними губами. — В моем дворе за такие предложения обычно ломают челюсть. Но мы же культурные люди. Поэтому я скажу вам вежливо. Засуньте свое предложение себе в задний карман брюк. Аппаратуру вы не заберете. А если ОБХСС сюда приедет… поверьте, они найдут здесь документы, от которых Стас Морозов будет бледнеть на допросах.
Зильбер побагровел. Его щеки затряслись от бешенства. Никто и никогда не смел так разговаривать с ним, вхожим в кабинеты Минкульта.