— Будет тебе прикрытие. Мою внучку с собой возьми, пусть тоже послушает. До встречи.
Я повесил трубку. Первая часть плана была запущена.
Теперь оставался Аркадий Зильбер. Композитор, привыкший воровать чужую славу и чужие жизни. Он думал, что может пугать меня ОБХСС. Он не понимал, что связался с человеком, для которого угрозы — это лишь повод для применения силы.
Я нашел Кабана и Михана в котельной. Парни как раз переодевались после патрулирования.
— Серега, Михан. Нам нужно передать музыкальный привет товарищу Зильберу. Исключительно физического характера. Но без членовредительства. Мы же культурные люди.
Я достал листок бумаги.
— Он ездит на новенькой, бежевой «Волге» ГАЗ-24. Ставит ее во дворе своего дома на Котельнической набережной. Мне нужно, чтобы завтра утром он вышел из подъезда и понял, что его музыкальная карьера может закончиться очень трагично.
Михан почесал затылок.
— Колеса проколоть? Краской облить?
— Мелко, Михан. Это хулиганка. А нам нужен символ. Послание.
Я вспомнил одну историю из девяностых, когда должникам оставляли прозрачные, но пугающие намеки.
— Витя говорил, что на свалке за станцией техобслуживания валяется остов старого пианино? Рассохшийся, без клавиш, чисто деревянный гроб с чугунной станиной?
Кабан заржал, поняв мою мысль.
— Есть такое! Мы его еще зимой хотели на дрова пустить, да чугунина мешает!
— Вот и отлично. Берете наш УАЗик. Грузите это пианино. Ночью едете на Котельническую. Ваша задача — аккуратно, без лишнего шума, поднять это пианино и поставить его ровно на капот его «Волги». Не бросить! А именно поставить, чтобы капот прогнулся, но лобовое стекло осталось целым. И сверху положите нотную тетрадь. Пусть маэстро знает: искусство требует жертв.
Кабан и Михан переглянулись, их лица расплылись в злорадных улыбках.
— Сделаем в лучшем виде, командир. Это будет самая громкая нота в его жизни.
Следующие два дня Москва не видела такого броуновского движения со времен фестиваля молодежи.
Слух о подпольном концерте группы «Гром» распространялся по столице со скоростью лесного пожара. Мы не напечатали ни одной афиши. Мы не дали ни одного объявления. Но Шуруп и Слава Джими задействовали всю свою сеть фарцовщиков, спекулянтов винилом и просто знакомых хиппарей.
«В субботу. В восемь вечера. На заброшенном ангаре за плодоовощной базой на окраине Каширки. Будет настоящий, тяжелый рок. Будут играть запрещенку».
Этот шепот передавался в курилках институтов, в туалетах ПТУ, на лавочках в скверах. Молодежь, уставшая от приглаженных, приторных вокально-инструментальных ансамблей с их песнями про березки и комсомольские стройки, жаждала бунта. И мы давали им этот бунт.
Вахтанг Шавлович, когда я пришел к нему с просьбой одолжить ангар, сначала схватился за голову.
— Гэна-джан! Ты с ума сошел! Меня же расстреляют! Подпольный концерт на государственной базе! А если ОБХСС? А если милиция⁈
Но я умел уговаривать. Я напомнил ему, кто спас его от банды Рустама. Кто прикрыл его логистику от КГБ. Я пообещал, что милиции не будет.
Участковый Сидорчук, которому я занес бутылку хорошего коньяка, клятвенно пообещал, что в субботу вечером его патрули будут проверять дальний конец района, и в сторону базы даже не посмотрят.
В субботу к семи часам вечера к заброшенному бетонному ангару начала стекаться толпа.
Я стоял на крыше пристройки, кутаясь в куртку от пронизывающего весеннего ветра, и смотрел вниз. Зрелище было потрясающим.
Сотни молодых людей. Парни в потертых джинсах и кожаных куртках. Девчонки с начесами и ярким макияжем. Студенты из МГУ в модных свитерах, ПТУшники в рабочих ботинках. Их было не меньше пятисот человек, и толпа всё прибывала. Они шли пешком от метро, стягивались ручейками, образуя море гудящей, наэлектризованной молодости.
Внутри ангара Слава Джими сотворил чудо. Он притащил генератор, подключил гигантские колонки, собранные из динамиков кинотеатра. Сцену сколотили из пустых деревянных поддонов. Света не было, только три мощных прожектора, украденных со стройки, били прямо в центр импровизированной сцены.
В 20:00 я спустился вниз.
За кулисами (если так можно было назвать кучу рваного брезента) царил мандраж. Шуруп трясся, настраивая бас. Давид крутил палочки в потных пальцах. Наш вокалист Рома, паренек с луженым горлом, нервно пил воду.
— Гвардия, — я подошел к ним. Я не стал говорить долгих речей. — Сегодня мы не просто играем музыку. Сегодня мы показываем этим кабинетным крысам, что они не могут запретить нам дышать. Мы играем для своих. Порвите этот зал.