Я вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. Это был не компромат. Это был план действий, который я написал по памяти из учебников МЧС будущего.
— Если вы сейчас, по своей линии, дадите закрытые указания начать превентивную опашку лесов и торфяников, если вы поручите Минобороны и Гражданской обороне подготовить насосные станции, проложить дополнительные трубопроводы для обводнения болот и перебросить резервы тяжелой инженерной техники… Вы не просто спасете тысячи жизней и миллионы кубометров леса.
Я положил листок на столик перед Шелепиным.
— В следующем году, когда страна начнет задыхаться, а ваши политические конкуренты будут бегать в панике, не зная, за что хвататься, вы окажетесь единственным человеком, который был готов. Вы выйдете спасителем нации. Ваша предусмотрительность станет абсолютным козырем на любом Пленуме. Это выйдет вам в гигантский политический плюс.
Шелепин взял листок. Он читал долго. В салоне лимузина стояла абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь шелестом шин по асфальту.
Он был прагматиком. До мозга костей. И он прекрасно понимал, что если этот пацан из ПТУ, который вскрывал сейфы ЦК и предсказывал футбольные матчи, говорит о катастрофе — к этому стоит прислушаться.
Наконец он сложил листок и убрал его во внутренний карман своего безупречного серого пиджака.
Он обещал подумать. Но в его выцветших, жестких глазах я отчетливо увидел, что он согласится со мной. Он уже просчитывал, по каким ведомствам пустить директивы так, чтобы это не вызывало лишних вопросов у Госплана. И, возможно, благодаря этому разговору, нам действительно удастся минимизировать тот адский, огненный кошмар семьдесят второго года.
— Ты страшный человек, Гена, — тихо, почти с философской грустью произнес Генеральный секретарь. — Иногда мне кажется, что ты видишь сквозь время.
— Я просто внимательно смотрю под ноги, Александр Николаевич, — я позволил себе легкую, усталую полуулыбку. — И стараюсь не наступать на старые грабли. И да… у меня ещё кое-что про «Салют-1»…
Вернувшись в наш Молодежный Экспериментальный Центр, я окунулся в атмосферу плавящегося улья. Бывший кинотеатр «Авангард» раскалился на июньском солнце так, что бетонные стены дышали жаром.
В фойе, где Витька Шуруп оборудовал свою радиолабораторию, стоял стойкий запах перегретой канифоли и мужского пота. Пацаны сидели за столами в одних майках, изнывая от духоты. Сам Шуруп, в съехавших на нос очках, остервенело паял контакты на самодельном, огромном вентиляторе, собранном из лопастей от какого-то списанного грузовика и моторчика от стиральной машины. Вентилятор натужно гудел, гоняя по помещению горячий воздух.
В зрительном зале было еще хуже. Кабан, красный как вареный рак, гонял старшую группу по борцовским матам.
— Не спать! В ноги проходи! Ты не бабушку на танцах обнимаешь, ты врага ломаешь! — ревел Серега, утирая пот, заливающий глаза, полотенцем, накинутым на мощную шею.
Красота! Спорт и физкультура! Вот что должно занимать молодёжь в первую очередь, чтобы выпустить скопившуюся энергию. Иначе эта энергия хлынет на улицы и вряд ли она станет принимать красивые формы. Скорее, она выльется в создание банд и грабежи.
Но перед тем, как идти на войну, я должен был убедиться, что мой тыл в безопасности.
Я подошел к служебному входу Универмага. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные, кроваво-оранжевые тона. Жара немного спала, но воздух оставался тяжелым.
Светочка вышла из дверей. Но она была не одна. И она не улыбалась.
Она стояла на крыльце, бледная как мел. Ее плечи мелко вздрагивали. А рядом с ней, тяжело опираясь на деревянную трость, стоял пожилой мужчина в простом рабочем костюме. Ее отец, Юрий Иванович. Слесарь высшего разряда с завода ЗИЛ. Добрый, честный, доверчивый советский работяга, который всю жизнь копил на мечту.
Света, увидев меня, бросилась мне на грудь и разрыдалась. Горько, навзрыд, вцепившись пальцами в мою куртку.
— Светик, родная, что случилось? — я крепко обнял ее, чувствуя, как внутри меня мгновенно поднимается ледяная волна тревоги.
Юрий Иванович подошел ближе. Его лицо, обычно открытое и приветливое, сейчас было серым, постаревшим. Губы тряслись.
— Гена… Здравствуй, — прохрипел он, отводя глаза, полные жгучего стыда и отчаяния. — Беда у нас. Глупая, страшная беда. Я… я всё потерял.
Я мягко отстранил Свету, заглянул в ее заплаканные глаза.
— Рассказывай. Четко и по порядку. Кто вас обидел?
Юрий Иванович тяжело опустился на деревянную скамейку у входа. Он достал мятый платок, вытер дрожащие губы.