— Я не в библиотеку. Я в читальный зал, — процедил я, проходя мимо них.
Никто в катране даже не обернулся на шум. Здесь не любили лезть в чужие дела.
Я медленно шел между столами, сканируя лица. И наконец увидел его.
Илья Фокусник сидел за дальним столом, играя в секу с двумя мрачными типами кавказской наружности. На нем был тот самый светлый импортный пиджак. Его длинные, изящные пальцы виртуозно тасовали колоду. На столе перед ним высилась внушительная горка купюр. Он был в своей стихии, уверенный и наглый.
Я подошел к столу. Встал прямо за спиной Фокусника.
Один из кавказцев поднял на меня недовольный взгляд.
— Эй, пацан. Мешаешь. Сквозняк от тебя.
Я не обратил на него внимания. Я положил свою тяжелую руку на плечо Фокусника. И слегка, почти ласково, надавил большим пальцем на впадину возле ключицы.
Илья вздрогнул, как от удара током. Карты брызнули из его рук веером, рассыпаясь по зеленому сукну. Он медленно, с ужасом повернул голову.
Увидев мое лицо, он побледнел так, что стал сливаться с цветом своего костюма. В его глазах мгновенно проступил животный, липкий страх. Он помнил меня. Он знал, на что я способен.
— Гена… — пролепетал он, пытаясь отодвинуться, но моя рука держала его как в тисках. — Я… я думал, ты занят в райкоме…
— Я всегда найду время для старых друзей, Илюша, — мой голос был тихим, ровным, но от этого тона кавказцы за столом переглянулись и благоразумно убрали руки со стола. Они почувствовали запах смерти.
Я наклонился к самому его уху.
— Три тысячи рублей. Взнос за «Жигули» экспортного варианта. Сегодня днем. На Автозаводской. Ничего не вспоминаешь?
Фокусник судорожно сглотнул. Капелька пота скатилась по его виску.
— Гена… Мля буду, я не знал! Я не знал, что это твой тесть! Мужик сам подошел, сам деньги сунул… Это всего лишь моя работа, Гена! Ничего личного!
— Ты нарушил договор, Илья, — я чуть сильнее надавил на болевую точку. Фокусник тихо заскулил. — Я запретил тебе пастись на моих людях и на моем районе. Ты решил, что умнее всех?
— Я всё верну! До копейки верну! — зачастил он, лихорадочно сгребая деньги со стола трясущимися руками. — Вот, здесь три тысячи! Возьми всё! Только не ломай пальцы, Гена, умоляю! Это мой хлеб!
Я жестко перехватил его руку. Сгреб пачку денег целиком. Быстро пересчитал. Четыре тысячи.
— Три тысячи — это долг Юрию Ивановичу, — я сунул деньги во внутренний карман. — Еще тысяча — это штраф за моральный ущерб и за слезы моей девушки. А теперь слушай сюда, маг и чародей.
Я рывком поднял его со стула, заставив вытянуться во фрунт.
— Ты думаешь, ты откупился? Нет, Илюша. Ты теперь мой вечный, пожизненный должник. Если я узнаю, что… если ты еще раз обманешь простого работягу в моем районе… Я лично отрежу тебе твои красивые пальцы секатором. И буду резать по одному пальцу в день. Ты меня понял?
Фокусник мелко, часто закивал, не смея даже дышать.
— Понял, Гена. Всё понял. Буду как штык. Клянусь мамой.
— Маму не трогай, — я брезгливо оттолкнул его. Он плюхнулся обратно на стул, тяжело дыша.
Я развернулся и пошел к выходу. Спина была прямой. Игроки расступались передо мной, как перед призраком. Никто не проронил ни слова.
Справедливость была восстановлена. Тыл защищен. Деньги вернулись в семью.
Но это была лишь прелюдия. Настоящая война ждала меня впереди. Я вышел из катрана в теплую летнюю ночь, сел на такси и поехал на окраину Каширки.
Глава 13
«Если у вас на полированной мебели или на лакированном капоте автомобиля появилось несмываемое пятно от древесной смолы или птичьего помета, не трите его бензином — испортите лак. Советский автолюбитель знает: нужно положить на пятно тряпочку, обильно смоченную в горячей мыльной воде с добавлением пары капель нашатыря. Пятно размякнет и сойдет само, не оставив следа. В большой номенклатурной политике правила те же: любую намертво прикипевшую к вашему делу номенклатурную „грязь“ нужно сначала размягчить химией страха, а потом аккуратно стереть, не повредив собственную репутацию».
Маленькие хитрости
Конец июня тысяча девятьсот семьдесят первого года плавил Москву, превращая её в гигантскую раскаленную духовку. Асфальт на Садовом кольце поплыл, цепляясь за подошвы ботинок черными, липкими нитями. Тополиный пух, этот вечный проклятый спутник столичного лета, лез в глаза, забивался в носоглотку и скатывался вдоль бордюров в пушистые, пожароопасные валики.
Мир вокруг бурлил, как перегретый котел. За океаном, в Штатах, разгорался невиданный скандал — газеты продолжили печатать секретные «Документы Пентагона», наглядно демонстрируя всему свету, как американское правительство годами нагло и цинично врало собственному народу о реальных потерях и истинных целях во Вьетнаме. В Чили Альенде национализировал медные рудники, играя на нервах Вашингтона. А в Париже хоронили Джима Моррисона, чье сердце не выдержало коктейля из героина и славы.