Но здесь, в Советском Союзе, люди жили другими, куда более высокими материями. Вся страна, затаив дыхание, не отходила от радиоприемников и пузатых черно-белых телевизоров «Рекорд».
Я сидел в своей комнате в общаге. Окно было распахнуто настежь, но спасительного сквозняка не предвиделось. На столе шипела старенькая радиола.
— … Спускаемый аппарат космического корабля «Союз-11» совершил успешную и мягкую посадку в заданном районе! — голос Юрия Левитана, казалось, вибрировал от нескрываемой, подлинной гордости. — Космонавты товарищи Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев чувствуют себя отлично! Родина приветствует своих героев, завершивших первую в мире многодневную вахту на орбитальной станции «Салют»!..
Я откинулся на спинку скрипучего стула, закрыл глаза и с шумом, до самого дна легких, выдохнул. Руки мелкой дрожью отреагировали на спад колоссального напряжения, которое я носил в себе последние несколько недель.
В моей прошлой, навсегда сгоревшей в 2026 году жизни, тридцатое июня 1971 года было черным днем. Днем траура. Тогда, из-за преждевременно открывшегося вентиляционного клапана на высоте ста пятидесяти километров, из спускаемого аппарата ушел весь воздух. Трое здоровых, сильных мужиков задохнулись в вакууме, не дотянув до спасительной земли.
Но в этой реальности всё пошло иначе.
Еще в мае, во время той самой исторической поездки в правительственном ЗИЛе с Александром Николаевичем Шелепиным, когда я предупреждал его о грядущих торфяных пожарах, я бросил на чашу весов свой самый рискованный козырь. Я сказал ему про клапан. Сказал, что у меня есть абсолютная, стопроцентная оперативная информация о конструктивном дефекте дыхательной вентиляции на кораблях серии «Союз».
Железный Шурик мне поверил. И, видимо, задействовал весь свой оставшийся ресурс в КГБ и Военно-промышленной комиссии, чтобы заставить конструкторов перетряхнуть чертежи и ввести дублирующие системы контроля герметичности перед самой отстыковкой. И это сработало. Черт возьми, это сработало! Три жизни, три настоящих русских героя были вырваны из лап костлявой.
Я посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, в мелких мозолях от гаечных ключей и гитарных струн.
«Значит, я здесь не только для того, чтобы уличной шпане челюсти ломать, — подумал я, и внутри разлилась теплая, тяжелая волна осознания собственной правоты. — Значит, можно менять ход истории. Можно и нужно».
Дверь в комнату с треском распахнулась, прервав мои философские размышления. На пороге стоял запыхавшийся Витька Шуруп. Его очки съехали набекрень, а на лбу блестели капли пота.
— Генка! Живые! Ты слышал⁈ Сели! — Витька радостно замахал руками. — Весь этаж гудит! Тетя Клава на вахте аж расплакалась!
— Слышал, Витя. Герои, что тут скажешь, — я улыбнулся, поднимаясь со стула. — Ладно, космос космосом, а у нас на земле свои метеориты падают. Что там в Центре?
— В Центре всё гудит, как в трансформаторной будке, командир! — Шуруп поправил сползающие на потный нос очки. — Михан с Кабаном младшую группу на матах гоняют, аж пыль столбом. Слава Джими усилок новый паяет, матерится на чем свет стоит, говорит, транзисторы бракованные подсунули. А так… тихо. Ни Морозовских, ни ментов. Жара всех придавила.
— Жара — это временно. А вот расслабляться нам нельзя, — я подошел к умывальнику, открыл кран. Теплая, чуть ржавая вода ударила в умывальник. Сполоснул лицо, смывая липкий пот. — Космос мы, считай, покорили. Пора наводить порядок в нашей земной гравитации. Собирай гвардию, Витя. Пусть Кабан заведет мотоцикл. Мне нужно в одно интересное место.
Через час наш старенький, но отполированный до зеркального блеска «Урал» с коляской остановился у массивного здания районного совета профессиональных союзов.
Александр Николаевич Шелепин, получив в свои руки «алмазную папку» и переломив ход съезда, не забыл о нашем уговоре. Мой мандат «Особого инструктора» работал безотказно. Но мне было мало просто гонять шпану и писать отчеты. Я, как человек, видевший крушение этой великой империи в 1991 году, знал ее главную, смертельную болезнь. Болезнь эта называлась не диссидентство и не западное влияние. Она называлась — бюрократический тромбоз.