Система была выстроена так, что голос простого работяги, слесаря или токаря, доходил до директора завода в виде искаженного, кастрированного отчета, пройдя через десяток потных ручонок мастеров, начальников цехов и парторгов. Если работяга придумывал, как сэкономить тонну металла или ускорить работу станка, мастер эту идею зачастую либо хоронил (чтобы не повысили план), либо присваивал себе. Люди это видели, переставали гореть — ведь всё равно ни хрена не исправишь, плевали на всё, начинали пить портвейн в подсобках или тащить с завода детали. Государство понемногу сгнивало.
Именно этот тромб я и собирался пробить. Своими методами.
Кабинет первого секретаря райсовпрофа товарища Бориса Игнатьевича Селезнева встретил меня густым запахом мастики, застоявшегося сигаретного дыма и тоской казенной скуки. Сам Селезнев — грузный, лысеющий мужчина с одышкой — сидел под портретом Ильича и обмахивался свежим номером «Труда».
Я вошел без стука. По-хозяйски. Как человек, за спиной которого маячит тень самого грозного человека во ВЦСПС.
— Геннадий Семенович! — Селезнев вздрогнул, роняя газету. Он попытался изобразить на лице радушие, но вышло кисло. Аппаратчики чуяли мою «крышу» и боялись меня до икоты. — Проходите, присаживайтесь! Чаю? Водички газированной? Жара-то какая, спасу нет…
— Благодарю, Борис Игнатьевич. Обойдемся без чаепитий, — я сел напротив него, положив на зеленое сукно стола свой красный мандат. — Я к вам с конкретной рабочей инициативой. С самого верха. Александр Николаевич Шелепин требует радикально усилить смычку между руководством предприятий и рабочим классом.
Селезнев мгновенно подобрался. Имя Шелепина действовало на номенклатуру как удар тока по оголенным нервам.
— Так мы же… мы же усиливаем! — забормотал он, нервно перекладывая карандаши. — У нас показатели растут, соцсоревнование идет полным ходом, вымпелы вручаем… Стенгазеты выпускаем регулярно!
— Стенгазетами, Борис Игнатьевич, в цехах только станки протирают, да рыбу на них режут, — я усмехнулся, глядя в его бегающие, испуганные глазки. — Вы мне зубы не заговаривайте. Я знаю, как это работает. Работяга пишет рацпредложение. Отдает мастеру. Мастер кладет его под сукно, потому что ему лень перенастраивать линию. А рабочий видит это, плюет на всё, машет рукой и идет в пивную. Мы теряем инициативу масс. Мы теряем людей, а они у нас ох какие сообразительные и творческие. Только если не получается протолкнуть своё творчество, то начинают соображать на троих. А это не дело. И никакими пропесочиваниями и агитплакатами это не исправить.
Я подался вперед, уперев тяжелый, свинцовый взгляд в чиновника.
— Мы вводим на всех крупных предприятиях района новую систему. «Прямой канал». Мои ребята из Экспериментального Центра уже начали варить специальные металлические ящики. Красные. Из миллиметровой стали.
— Ящики? Для писем? — непонимающе заморгал Селезнев. — Так у нас же есть почтовые ящики для жалоб…
— Туда жалуются только сумасшедшие бабки на шумных соседей, — жестко перебил я. — Наши ящики будут висеть прямо в цехах. Рядом с курилками. Называться будут «Ящик рационализаторских предложений». И фокус в том, Борис Игнатьевич, что ключ от этого ящика будет только в двух экземплярах. Один — лично у директора завода. Второй — у моего Экспериментального Центра. Никаких мастеров. Никаких начальников цехов. Никаких профкомовских прокладок.
Селезнев побледнел. Пот покатился по его лысине крупными градинами.
— Но… Геннадий Семенович! Это же нарушение субординации! Как так можно — через голову непосредственного руководства⁈ Профком должен рассматривать, утверждать…
— Профком должен защищать права рабочих, а не плодить бюрократию! — мой голос лязгнул металлом. — Я вам больше скажу. Мы вводим жесткий тариф. Если идея работяги экономит заводу тысячу рублей, он получает сто рублей премии наличными! Без проволочек и комиссий. И если я узнаю, что директор завода проигнорировал дельное предложение, найденное в этом ящике… Я лично положу копию этого предложения на стол высшему руководству. Вместе с заявлением о служебном несоответствии этого директора. Ведь у нас как нынче? Снимут одного директора с поста, а потом его на другое директорское кресло пересадят. И что в итоге? Некомпетентность, кумовщина и полная деградация среди руководящего состава?
В кабинете повисла звенящая, тяжелая тишина. Было слышно, как за окном гудит проехавший троллейбус.
В моей прошлой жизни, в далеком двадцать первом веке, японские корпорации называли это системой «Кайдзен» — непрерывное улучшение за счет идей самих сотрудников. Вместо радикальных инноваций, требующих огромных инвестиций, кайдзен делает ставку на ежедневные крошечные улучшения, которые со временем дают колоссальный результат.