— Слышали? — я обвел взглядом своих парней. — Киссинджер в Пекине чаи гоняет.
Шуруп поправил сползшие очки.
— Ген, а нам-то что с того? Где Пекин, а где мы. У нас тут свои разборки. Вон, говорят, на рынке новые фарцовщики появились, дерзкие.
— Эх, Витя… — я тяжело вздохнул, садясь на усилитель. — Пекин — это не просто точка на карте. Это звоночек. Очень громкий звоночек. Америка поняла, что в лоб нас не пробить. Вьетнам они проигрывают. Поэтому они включают мозги. Они стравливают нас с китайцами. Они будут душить нас экономически. И если мы будем сидеть и радоваться, что у нас ракет больше, мы проспим тот момент, когда в наших магазинах пропадет нормальная колбаса, а за импортные джинсы молодежь будет готова продать Родину.
Я посмотрел на Давида, который задумчиво крутил барабанные палочки.
— Чтобы выжить в восьмидесятых и девяностых, нам нужна экономика, которая рвет западную на куски. Не только по выплавке чугуна, а по товарам для людей. По магнитофонам, по машинам, по шмоткам. А с этим у нас беда.
— И че делать? — насупился Михан. — Мы ж не министры. Мы пацаны с Каширки. Наше дело — район держать да музыку играть.
— Всё начинается с района, Михан. И с правильных идей, вложенных в правильные головы, — я посмотрел на часы. — Ладно. Сворачиваемся. У меня сегодня ночное рандеву. И не с девчонкой.
Встреча была назначена в Нескучном саду. Глубокой ночью.
Место идеальное. Тенистые аллеи, старые беседки, густые заросли сирени. Прослушать разговор на открытом воздухе, в движении, технически невозможно даже для параноиков из Пятого управления КГБ.
Александр Николаевич Шелепин приехал без кортежа. Обычная черная «Волга» осталась на Ленинском проспекте. В парк он вошел в сопровождении лишь одного человека — моего старого знакомого Олега Ивановича Баринова. «Глухой» шел чуть позади, сканируя темноту цепким взглядом оперативника СМЕРШа.
Шелепин, в легком плаще и надвинутой на глаза шляпе, выглядел как обычный московский интеллигент, вышедший подышать перед сном.
Я ждал его на аллее у Москвы-реки. Вода черным зеркалом отражала редкие фонари.
— Доброй ночи, Александр Николаевич.
— Здравствуй, Гена, — Шелепин кивнул. Мы пошли медленным шагом вдоль парапета. — Смирнов докладывал про твои «красные ящики» на заводах. Директора воют, парторги жалуются в ЦК на подрыв авторитета. Ты сломал им уютную вертикаль. Но… экономический эффект поразительный. За три месяца твои подопечные предприятия выдали сверхплановой экономии на два миллиона рублей. Госплан в шоке.
— Это только косметика, Александр Николаевич, — я засунул руки в карманы, вдыхая запах сырой речной воды. — Мы просто заклеили пластырем пробитую артерию. Ящики работают, потому что люди поверили, что их идеи кому-то нужны и за них платят наличными. Но на макроуровне это не спасет.
Шелепин резко остановился. Повернулся ко мне.
— Опять ты за свои пророчества, Мордов. Я вычистил МВД. Щёлоков сидит тише воды. Коррупционные потоки с юга перекрыты. Мы вливаем деньги в оборонку и тяжелую промышленность. Что тебе опять не так?
Я выдержал его тяжелый, давящий взгляд. Внутри меня закипала злость человека, который видит, как корабль идет на айсберг, а капитан радуется, что палуба чисто вымыта.
— Вы слышали про визит Киссинджера в Китай? — спросил я тихо.
— Разумеется. Политбюро анализирует ситуацию. Это неприятный демарш Никсона.
— Это не демарш. Это удавка на нашей шее, — я шагнул ближе. — Они создают экономический альянс, который оставит нас на обочине. Америка даст Китаю технологии. Они зальют мир дешевыми товарами. А мы будем гордиться ракетами, пока наши граждане стоят в очередях за чешской обувью и югославскими гарнитурами. Вычистить коррупцию мало! Нужно заставить экономику крутиться!
Я сделал глубокий вдох. Я собирался произнести слово, которое в СССР образца 1971 года звучало как ересь. Как измена Родине.
— Нам нужна конкуренция.
Слово повисло в влажном ночном воздухе. Баринов за спиной Шелепина чуть слышно хмыкнул, словно я только что при нем выругался матом в церкви.
Шелепин сузил глаза. Его лицо превратилось в каменную маску.
— Ты ходишь по очень тонкому льду, студент. Конкуренция — это волчий закон капитализма. У нас есть социалистическое соревнование. У нас есть план. Мы не будем стравливать советских рабочих друг с другом ради наживы. Это ревизионизм. За такие разговоры при Иосифе Виссарионовиче ты бы уже ехал в теплушке на Колыму.
— А при Леониде Ильиче мы приехали бы к тому, что через пятнадцать лет эта страна развалится! — я не сдержался. Мой голос сорвался на рык.