— Имя, — тихо произнес я.
— П-пошел ты… — прошипел он, корчась от боли.
Я перевел ствол чуть ниже и нажал дулом прямо на раздробленную рану.
Детина взвыл так, что на соседних улицах, наверное, проснулись собаки.
— Имя, гнида. И кто вас нанял. У тебя три секунды, потом я прострелю тебе второе колено, и ты всю жизнь будешь ползать под себя, — мой голос был абсолютно равнодушным. Я действительно был готов нажать на спуск.
— Сиплый! Меня кличут Сиплый! — заверещал он, глотая слезы. — Мы с Перово! Нам бабки занесли! Мужик холеный, при деньгах, сказал, что вы тут беспредельщики, и надо вас выжечь! Композитор какой-то, в вельветовом пиджаке! Зильбер его фамилия!
— Зильбер, — кивнул я, убирая ствол от его лица. — А кто второй?
— Сопляк какой-то с ним был! Комсомольский значок на лацкане, костюмчик импортный! Морозов вроде! Они пять сотен отвалили авансом, еще пять обещали после того, как мы тут всё в пепел превратим!
Я выпрямился. Пазл сошелся окончательно. Кабинетные крысы перешли черту. Они решили, что могут играть в мафию.
— Кабан, Михан. Вяжите этих троих подранков. Затащите в подвал, перевяжите им дырки, чтобы кровью не истекли. Заприте в щитовой.
— А с остальными что, Ген? Они ж разбежались! — Шуруп нервно оглядывался на темные кусты.
— Пусть бегут. Они донесут до своих шакалов весть о том, что на Каширке стреляют на поражение. Больше ни одна тварь сюда не сунется.
Я спрятал пистолет за пояс.
— Витя, звони с автомата Смирнову. Скажи код: «В подвале трубы прорвало. Нужна аварийка. Срочно». Он пришлет людей, они упакуют этих утырков тихо и без протоколов. Огнестрел повесят на внутренние разборки банд.
— А ты, командир? — нахмурился Серега, чувствуя мою ледяную отрешенность. — Ты куда сейчас?
— Я? — я поправил воротник куртки, стряхивая с него невидимую пылинку. — А я пойду заниматься музыкальной критикой. Буду объяснять одному композитору, что его ноты фальшивые, а карьера — закончена.
Я развернулся и зашагал прочь от здания. Гнев, который бушевал во мне час назад, когда я звонил Шурупу, сейчас переплавился в холодный, вязкий кусок льда.
Они пришли убивать моих детей. Мою Гвардию. Мою семью.
За такое не пишут докладные записки в ЦК. За такое ломают хребты.
Дом на Котельнической набережной, где обитал Аркадий Зильбер, был настоящим символом сталинского ампира и советского номенклатурного шика. Шпили, лепнина, гранитные подъезды и консьержки, знающие всех жильцов в лицо. Пробраться туда незамеченным было сложно, но для человека, который вскрывал правительственные дачи в Жуковке, это была задача для первоклассника.
Я обошел высотку со стороны двора. Время близилось к четырем утра. Город спал мертвым сном.
Черный ход, через который обычно выносили мусор и заносили продукты, был закрыт на обычный навесной замок. Пять секунд работы отмычкой — и я внутри.
Тихо, как тень, я скользнул по черной лестнице на четвертый этаж. Квартира номер сорок два. Двойная, обитая толстой кожей дверь с медными заклепками.
Я присел на корточки, прислушался. Внутри было тихо.
Достал из кармана небольшой стальной ломик-фомку и флакон с оружейным маслом. Обильно смазал петли и язычок замка. Затем вставил щуп в скважину. Замок был дорогим, импортным, но его механика подчинялась всё тем же законам физики. Через минуту в механизме глухо щелкнуло.
Я плавно нажал на ручку. Дверь открылась без единого звука.
Я шагнул в квартиру, закрыв за собой засов.
Запах дорогого французского парфюма, коньяка и табака ударил в ноздри. Просторная прихожая, огромная гостиная с роялем (не тем, который мы сбросили на его машину, а новеньким, полированным), персидские ковры на полу. Композитор жил на широкую ногу, приворовывая чужие таланты.
Дверь в спальню была приоткрыта. Оттуда доносился мощный, раскатистый храп.
Я бесшумно вошел в спальню. Зильбер спал на огромной двуспальной кровати, раскинув руки. Одет он был в роскошную шелковую пижаму. Лицо блестело от пота, рот приоткрыт. На прикроватной тумбочке стоял недопитый бокал коньяка и лежала распечатанная пачка «Мальборо». Он явно праздновал грядущую победу. Был уверен, что в этот самый момент мой Центр полыхает, а мои парни истекают кровью на асфальте.
Я достал из-за пояса ТТ. Снял с предохранителя.
Подошел к кровати. Взял с тумбочки бокал с остатками коньяка и резким, безжалостным движением выплеснул янтарную жидкость прямо в потную физиономию композитора.
Зильбер захлебнулся, дико всхрапнул и подскочил на кровати, протирая залитые алкоголем глаза.
— Что за… Кто здесь⁈ — завизжал он спросонья, пытаясь нащупать очки.