Дальше в ход пошла проволока, которой поддели внутренние шпингалеты. После открытия окон мы скользнули внутрь. В нос шибануло сыростью и хлоркой.
Я прикрыл за нами окно. Мы замерли, прислушиваясь. Здание дышало. Гудели трубы отопления, где-то далеко внизу мерно тикали настенные часы. Вахтер спал.
Мы вышли в длинный, темный коридор, устланный ковровой дорожкой. Кабинет Нестерова находился в самом конце.
Подошли к массивной дубовой двери. Я включил маленький фонарик с узким лучом. На двери висела круглая фанерная плашка с куском пластилина, через который была пропущена суровая нитка.
— Опечатано, Ген, — прошептал Шуруп. — Если порвем — утром хай поднимут.
— Не порвем. Учись, студент.
Я достал зажигалку и безопасное лезвие. Нагрел сталь. Аккуратно, ювелирно провел горячим лезвием под самым верхним слоем пластилина, срезая его вместе с оттиском печати, как скальпелем. Тонкая «шляпка» осталась у меня в руке. Нитка освободилась.
Вскрыть обычный советский врезной замок от кабинета было делом десяти секунд. Отмычка-крючок, легкое напряжение в кисти, щелчок — и дверь распахнулась.
Мы вошли в кабинет чиновника.
Здесь пахло пылью и табаком. Массивный стол, кожаные кресла. В углу стоял тот самый железный шкаф — советский сейф серии «КЗ».
Я подошел к нему. Замок сувальдный, простенький. Медвежатник Седой, конечно, посмеялся бы над такой преградой. Только где теперь этот самый медвежатник? Ха! Я достал свой набор отмычек.
— Витя, готовь камеру. Красный свет. Как только открою дверцу — работаем в темпе.
Я вставил «натяжок», аккуратно просунул щуп. Начал прощупывать сувальды. Щелк. Щелк. Механизм был старым, смазанным плохо. Третья сувальда упорно не хотела вставать в паз. Я прикрыл глаза, концентрируясь только на тактильных ощущениях на кончиках пальцев. В моей прошлой жизни я учился этому у инструкторов ГРУ.
Щелк. Последний штифт встал на место.
Я повернул ручку. Тяжелая дверца скрипнула и открылась.
Внутри лежали папки с официальными отчетами. А в самом низу, под стопкой газет, лежал пухлый блокнот в черном коленкоровом переплете.
Я вытащил его, положил на стол Нестерова.
— Давай, Витя.
Шуруп включил фонарик с красным светофильтром. Встал над столом, навел объектив. Раздался первый, сухой щелчок затвора.
Я аккуратно, кончиками пальцев в тонких хирургических перчатках, переворачивал страницы. Витя щелкал.
Это была бомба. Черная бухгалтерия. Столбики цифр, аббревиатуры, пометки «откат в ГУВД», «доля С. М.». Тысячи рублей, которые расхищались из государственного бюджета и оседали в карманах партийной номенклатуры. Хлопковое дело, о котором просил Шелепин, разворачивалось перед моими глазами в цифрах и фамилиях.
Мы отсняли половину блокнота, когда рация в моем кармане дважды коротко зашипела.
Сигнал от Кабана. Опасность.
Я мгновенно нажал тангенту.
— Что там? — едва слышно шепнул я.
— Командир… — голос Сереги дрожал от напряжения. — К парадному входу подъехала милицейская «канарейка». Двое патрульных вышли. Идут к вахтеру.
Черт. Внеплановая проверка или кто-то вызвал наряд?
— Витя, сворачиваемся! — скомандовал я.
Я захлопнул блокнот. Сунул его обратно в сейф, точно на то же место, прикрыв газетами. Закрыл тяжелую дверцу. Провернул отмычкой замок в обратную сторону.
Снизу, с первого этажа, донеслись гулкие голоса.
— Михалыч, спишь? Открывай! — басил милиционер.
Мы выскользнули из кабинета. Я прикрыл дверь. Положил нитку на пластилин. Снова нагрел лезвие зажигалкой и аккуратно приплавил «шляпку» с печатью обратно. Вышло идеально.
Шаги на лестнице. Милиция поднималась наверх! Кто-то явно решил проверить кабинеты.
— Генка, они идут! — Шуруп побледнел, вжимаясь в стену.
До окна в туалете было двадцать метров по прямому, освещенному лунным светом из окон коридору. Не успеем.
Мой взгляд метнулся по сторонам. Рядом с кабинетом Нестерова была ниша, в которой стоял массивный деревянный шкаф с пожарным гидрантом и шлангами.
— В шкаф! Живо!
Я затолкал трясущегося Витьку в узкое, пыльное пространство между свернутым брезентовым шлангом и стенкой. Втиснулся сам. Дверца шкафа была с прорезями для вентиляции.
Мы замерли, не дыша. В нос ударил запах старой резины и пыли. Я чувствовал, как бешено колотится сердце Шурупа рядом со мной.
Шаги приближались. Луч мощного милицейского фонаря скользнул по коридору.
Двое патрульных, тяжело ступая сапогами, прошли мимо нашего укрытия.
— Да говорю тебе, Петрович, показалось бабке из дома напротив, — пробурчал один из них, дергая ручку кабинета Нестерова. Заперто. — Кто тут лазить будет? Бумагомаратели одни.