Я сидел на крыльце нашего «Экспериментального Молодежного Центра». Бывший кинотеатр «Авангард» теперь выглядел как настоящая крепость. Мы покрасили фасад в строгий серый цвет, высадили по периметру кусты сирени (которые уже отцвели, но давали отличную тень) и установили на входе массивные стальные двери.
Из открытых окон второго этажа доносился бодрый стрекот паяльников и приглушенные споры — радиокружок Шурупа работал на полную мощность. Витька, получив статус официального инструктора и доступ к списанным деталям из НИИ, буквально расцвел. Он больше не был забитым очкариком. Теперь это был «Виктор Алексеевич», перед которым заискивали даже первокурсники.
На заднем дворе, в тени навеса, слышались хлесткие удары. Кабан гонял «младшую группу» — пацанов четырнадцати-пятнадцати лет.
— Пятку доверни! Спину не прогибай! — ревел Серега, и я видел, как его мощная фигура, облаченная в синюю майку-алкоголичку, лоснится от пота. — Ты не муху отгоняешь, ты врага государства нейтрализуешь!
Я прикурил «Родопи», щурясь на солнце. Моя Гвардия стала костяком новой системы. Мы больше не были бандой. Мы были… преторианцами. Силой, которая стояла вне официальных структур, но подчинялась напрямую мне. А я, в свою очередь, держал связь с Шелепиным.
Дверь Центра скрипнула, и на крыльцо вышел Михан. Здоровяк выглядел озабоченным. В руках он держал пачку свежих газет.
— Гендос, глянь, чего пишут, — он протянул мне «Комсомолку». — Про наш Центр опять статья. «Новые формы работы с молодежью: опыт Каширки». И фотка твоя, где ты на гитаре лабаешь.
Я мельком взглянул на снимок. Улыбающийся парень с умными глазами. Герой нашего времени. Нашего? Моего!
— Популярность — это хорошо, Михан. Это наша броня. Пока про нас пишут в центральных газетах, мелкие сошки из МВД побоятся к нам соваться. Как там наши «красные ящики»?
Михан присел рядом, вытирая лоб ладонью.
— Работают, командир. На ЗИЛе мужики вчера вбросили схему по модернизации литейки. Говорят, экономия будет — полмиллиона в год. Директор Скворцов теперь перед нами на задних лапках ходит. Базу в Рузе начали строить, первый кирпич заложили. Работяги довольны, как слоны после бани.
— Это только начало, — я выпустил струю дыма. — Главное — не дать им снова заснуть. Система любит покой, а покой в нашем случае — это смерть.
В этот момент к крыльцу, поднимая облако пыли, подкатил новенький мотоцикл «Днепр» с коляской. За рулем сидел Штопор — наш самый юный боец, который за это лето вытянулся и заматерел так, что в нем с трудом можно было узнать того щуплого волчонка с рынка.
Он лихо затормозил, соскочил с седла и, не снимая шлема, подбежал ко мне.
— Командир! Срочное донесение от Джими! — выпалил он, переводя дыхание. — В подвале ДК гости. Незваные.
Я мгновенно подобрался. Мускулы рефлекторно напряглись.
— Кто такие?
— Трое. Одеты в костюмы, но рожи… — Штопор замялся, подбирая слово. — Рожи как у тех, кто в Жуковке по нам шмалял. Но ведут себя тихо. Сказали, что из Министерства культуры, хотят «прослушать коллектив». Слава их в предбаннике пока маринует и мне маякнул.
Я переглянулся с Миханом. Министерство культуры? В августе? Когда все чиновники жарятся в Крыму?
— Кабан! — крикнул я в сторону заднего двора. — Сворачивай тренировку! Гвардия, по коням!
Через десять минут мы уже входили в прохладный полумрак подвала Дома Культуры. Слава Джими стоял у двери своей студии, нервно накручивая на палец длинный локон. Увидев нас, он с облегчением выдохнул.
— Мэн, они там… Сидят, молчат. Один вообще в перчатках, в такую-то жару. Странные они.
Я кивнул пацанам. Кабан и Михан встали по бокам от двери, приняв свои фирменные позы «шкафов с секретом». Я же, поправив на лацкане значок райкома, толкнул дверь и вошел внутрь.
В студии действительно сидели трое. Двое плечистых парней по краям — классическая «наружка» или охрана. А в центре, за столом Славы, расположился человек лет сорока.
Он был в безупречном кремовом костюме, который не помялся даже в духоте подвала. На носу — очки в тонкой золотой оправе. Лицо интеллигентное, холеное, но взгляд… Взгляд был как у хирурга, который точно знает, где резать, чтобы пациент не успел пикнуть.
— Геннадий Семенович Мордов? — произнес он мягким, хорошо поставленным баритоном. — Наслышан. Наслышан о ваших успехах в деле воспитания подрастающего поколения.