Жизнь только начинается, и, черт возьми, я проживу ее так, с таким немыслимым размахом и вкусом, чтобы мне завидовали даже эти самые острые звезды над спящей столицей огромной советской империи.
Глава 9
Были первые по-настоящему жаркие майские выходные. Мы с Шурупом и Светочкой выбрались на речку, подальше от раскаленного городского асфальта и суеты, предвкушая спокойный отдых на природе.
— Приперлись на моё козырное место, — с досадой сплюнул Витька Шуруп, когда мы обнаружили на полоске песка в тени раскидистой ивы сверкающую хромом белую «Волгу». — Пижоны, чтоб им…
Рядом с машиной, раскинувшись в дефицитном складном шезлонге, загорал не то теневой цеховик, не то грузинский князь. Мохнатая грудь колесом, золотая цепь толщиной с якорную, на носу — модные темные очки. Он лениво листал какой-то крикливо-цветастый журнал, подставив лицо солнцу.
Невысокий щуплый паренек, видимо, его сын, стоял по колено в воде со спиннингом. Из приоткрытого окна машины негромко напевал портативный приемник. Что-то из французского шансона, судя по грассирующей букве «р».
— А давайте вот тут сядем, — пожал я плечами. — Какая нам разница — где солнечные ванны принимать? Солнце одинаково светит и тут, и там.
У меня было мирное настроение. Не хотелось ни ругаться, ни скандалить. Хотелось просто упасть на покрывало и кайфовать. Пусть даже и под французский шансон.
— А спининг-то какой мазёвый, прямо фирма! Только хрен тут чего поймаешь. Одни лягушки и водятся! — буркнул Шуруп.
Ветер, видимо, донес его слова до соседей, потому что «мохнатик» поверх очков смерил взглядом Витькину тощую фигуру, что-то недовольно сказал сыну и отвернулся. Как будто посоветовал не приближаться к нам, чтобы не поймать какой-нибудь лишай.
— Пойду-ка я до ларька сгоняю, — процедил сквозь зубы Шуруп, завязывая кеды. — Возьму ситро и эскимо. А то смотреть тошно на этих буржуев.
И он размашистым шагом скрылся за соснами.
Я же блаженно растянулся на расстеленном покрывале. Рядом сидела моя Светочка. На ней был скромный, но удивительно идущий ей купальник в крупный горох, а от её горячей кожи слабо пахло солнцем и детским мылом. Я перевернулся на спину, закрыл глаза и, слушая мерный плеск воды и её тихое дыхание, начал задремывать. Организм старого солдата требовал законного отдыха.
Из дремы меня вырвал истошный, захлебывающийся крик:
— Помоги-те! Тону-у!..
Я подскочил как от удара током. Метрах в двадцати от берега, там, где дно резко уходило в яму, над водой билась и уходила под воду черная голова пацана со спиннингом. Руки беспомощно хватались за воздух.
«Мохнатик» суматошно вывалился из шезлонга.
— Помогите! Вах! — сорванным голосом заорал он и ломанулся в воду прямо как был — в синих брюках с лямками и дорогих туфлях.
Влетев по пояс, он вдруг затормозил, начал дико стаскивать с себя намокшую одежду, швырять ее на берег. Плавать он явно не умел от слова совсем.
Светочка рядом ахнула и в ужасе прижала ладони к губам.
А мое тело уже работало на чистых рефлексах. Короткий разбег, мощный толчок от плотного песка — и я врезался в холодную, обжигающую воду. Восемнадцатилетние мышцы работали как поршни. Я пошел саженками, пытаясь переходить на быстрый кроль, выкладываясь на сто процентов.
— Спаси! Дорогой! Скорее! — орал с мелководья отец парня. — Скорее!
Он в отчаянии метнулся на берег, схватил детский надувной круг и зачем-то швырнул его мне вслед. Плюхнулся в воду сам, судорожно загребая раскоряченными руками и издавая гортанные, бешеные клики.
А пацан впереди уже скрывался под серой гладью.
— … ону… — с хрипом донеслось оттуда.
Я проплыл уже половину дистанции.
— Держись! — рявкнул я во всю мощь легких.
В голове холодным калькулятором щелкали инструкции из прошлой жизни, вбитые инструкторами по выживанию. Главная опасность сейчас — паника утопающего. Схватит мертвой хваткой, чтобы лишний раз хватнуть воздуха, и пойдете на дно вдвоем.
Брать надо сзади, за волосы или подбородок! Не дать обхватить себя!
Я поднырнул к нему, но парень в животном ужасе развернулся и вцепился в меня обеими руками. Сработал рефлекс утопленника.
Вот жеж зараза!
— Куда ты, сукин кот? Да не лезь ты!
Его руки обвили мою шею щупальцами спрута, он навалился на меня всей тяжестью, инстинктивно пытаясь вылезти по мне из воды.
Да только куда вылезешь? Вода же вокруг!
Волна сомкнулась над нашими головами. Мутная, косо просвеченная солнцем зеленая бездна ударила по глазам. Поднялась муть и полностью исчезло представление о том, где верх и где низ.
«Тихо, боец. Без паники», — скомандовал мой внутренний полковник. Воздуха оставалось на секунды, а Шуруп вернется еще не скоро.
Надо выбираться самому и вытаскивать пацана!
Я сгруппировался, поджал ноги к груди, уперся коленями в живот обезумевшего парня и резким, мощным толчком разорвал смертельные объятия. Одновременно выбросил кулак в сторону его виска, целя так, чтобы только оглушить, сбить панику. Несильно, а то не хотелось труп вытаскивать на берег. Я освобождено всплыл на поверхность, жадно глотая кислород.
Грузин барахтался на мелководье, круга при нем уже не было — утопил, кретин, дырявую резинку. Ну что за рукожоп?
А пацан снова ушел под воду. На поверхности мелькнула лишь рука и тут же исчезла.
— Да куда же ты…
Я нырнул. Разлепил глаза в речной мути, увидел едва шевелящееся тело, уходящее ко дну. Дотянулся, вцепился жестко в густые черные волосы и рванул вверх.
Мы вынырнули. Мальчишка уже обмяк, его конечности слабо дрогнули, а глаза были закрыты. Кажется, перестал дышать. И слава богу, что перестал биться — так проще тащить.
Я перехватил его сзади, пропустив сгиб левого локтя под подбородок, перевернулся почти на спину. И медленно, экономя иссякающие силы, загребая правой рукой и толкаясь ногами, двинулся к берегу.
Каждый метр давался с боем. Это не море, где солёная вода выталкивает на поверхность. Это пресная, которая норовит утянуть в свои ледяные объятия!
А холодно-то как! Ух, как же холодно!!!
Я оглох от усилий. Мышцы наливались раскаленным свинцом, руки немели от холода и напряжения. Дыхание срывалось на хрип и свист — в бронхи попала вода, я захлебывался. Меня неумолимо тянуло ко дну. Молодое тело сдавало под натиском стихии, но старая, закаленная в боях воля держала его на плаву.
Запрокинутое в небо солнце начало окрашиваться в розовый, затем в кроваво-красный цвет. Спазмы пережимали горло.
«Все. Край. Отпустить. Утонем вместе», — мелькнула отстраненная мысль.
А вот хрен там! Так не пойдёт!
Я сделал судорожный гребок. Еще один и все. Последний…
И тут чьи-то сильные волосатые руки подхватили пацана подмышки и поволокли. Грузинский отец, стоя по плечи в воде, вцепился в сына с диким воем.
Я опустил ноги и нащупал прочное, устойчивое дно.
Твою же дивизию! Какой же кайф просто стоять на ногах!
Дышал, почти теряя равновесие, уже не понимая происходящего. На деревянных и негнущихся ногах я вышел на берег и рухнул лицом в теплый песок. К горлу подкатывала тошнота от физического истощения.
Сквозь звон в ушах я слышал, как суетился, причитая и хлопая сына по спине, спасенный «мохнач». Мальчишка глухо закашлялся, начал выплёвывать воду. Ну, если шевелится, то жить будет.
— Гена, Геночка…
Я с трудом приподнялся на локтях и поднял голову.
Прямо передо мной на коленях, прямо на мокром песке, сидела Светочка. Она даже не замечала, что подол ее сарафана пропитался водой. Ее тонкие пальцы дрожали, когда она растирала кожу на моих плечах.
А ее глаза… В этих распахнутых, огромных девичьих глазах сейчас не было ни капли прежнего смущения или робости скромной продавщицы. В них плескался пережитый страх за мою жизнь. И он был смешан с таким абсолютным и безграничным восхищением, от которого у любого нормального мужика вырастают крылья за спиной.