Ну как же не помнить. Сколько раз в прошлой жизни разбирал и собирал, так что, неполную разборку вызубрил наизусть. Что такое неполная разборка? Магазин, шомпол, крышка ствольной коробки, возвратный механизм, затворная рама с затвором, газовая трубка со ствольной накладкой.
АК-74 разбирал за одиннадцать секунд. Так что есть что вспомнить.
— Пятнадцать секунд разборка, двадцать пять — сборка, — машинально отчеканил я.
— Во-о-от, — протянул военрук, явно предвкушая мой позор. — А ты сделаешь это вслепую хотя бы за минуту? Справишься — забирай радиоузел, хоть вместе с тумбочкой. Не справишься — будешь до конца семестра мне плакаты рисовать и кабинет наяривать до блеска. Согласен?
Гаврилов был уверен в своей победе на все двести процентов. Он-то сам, кадровый офицер, мог проделать этот фокус с закрытыми глазами, чем не раз козырял перед студентами, вгоняя их в священный трепет. А тут какой-то разгильдяй Мордов, который на уроках НВП только и делает, что ворон за окном считает. Куда мне? Я же в возвратном механизме пальцы заколупаю!
— Согласен, товарищ капитан, — я пожал плечами и шагнул к столу. — Давайте вашу повязку.
Военрук хмыкнул, достал из ящика черный плотный платок и самолично, туго-натуго завязал его у меня на затылке. Мир погрузился во мрак, но в нос ударил до боли знакомый, родной запах щелочного масла «Глухарь» и оружейной стали. Тот самый запах, который сопровождал меня всю мою прошлую жизнь, от Афгана до последних дней в 2026-м.
— Готов? — с легкой насмешкой спросил Гаврилов, доставая секундомер. — Время пошло!
А дальше… дальше включилась даже не память. Включились рефлексы спинного мозга, вколоченные тысячами часов на полигонах, в окопах, в холоде, в грязи и под обстрелами. Моему нынешнему телу было восемнадцать, но сознанию — семьдесят пять. И это сознание знало Калашников лучше, чем хирург знает анатомию.
Пальцы сами легли на холодный металл.
Щелк!
Отстегнут магазин.
Вжик!
Флажок предохранителя вниз.
Лязг!
Затворная рама назад — контрольный спуск.
Щелк! Вылетел пенал.
Р-раз! Шомпол.
Два! Скручен дульный тормоз-компенсатор.
Мои руки порхали над столом с механической точностью. Металл пел под пальцами. Крышка ствольной коробки, возвратный механизм, затворная рама с газовым поршнем, затвор, газовая трубка со ствольной накладкой… Детали ложились на сукно стола в идеальном порядке, с ритмичным, сухим постукиванием.
Разборка заняла у меня от силы секунд пятнадцать.
— Разборка совершена! Разрешите собрать?
— Ну-у-у-у…
— Так точно!
Я даже не стал делать паузу. Мозг уже переключился на реверс.
Газовая трубка — на место, флажок защелкнут. Затвор вкручен в раму, рама с лязгом влетает в пазы ствольной коробки. Возвратная пружина с хрустом встает на место. Крышка — шлеп! Дульный тормоз — вжик-вжик по резьбе. Шомпол, пенал в приклад. Магазин пристегнут, контрольный спуск, предохранитель вверх.
Я убрал руки за спину и замер по стойке смирно.
— Готово, товарищ капитан, — спокойно произнес я в наступившей, звенящей тишине кабинета.
Секунды две ничего не происходило. Я даже слышал, как тикают настенные часы над доской. Затем я неспешно потянулся к затылку, стянул черную повязку и моргнул, привыкая к свету.
Картина, представшая моим глазам, стоила того, чтобы запечатлеть ее в масле и повесить в Лувре.
Капитан Гаврилов стоял, нависнув над столом. Его секундомер сиротливо болтался на шнурке, выпав из пальцев. Челюсть военрука, в буквальном смысле слова, отвисла. Глаза под стеклами очков были размером с юбилейные рубли. На лице старого вояки застыла легкая, переходящая в тяжелую, степень абсолютного офигевания. Он смотрел на идеально собранный автомат, потом на меня, потом снова на автомат.
— Т-ты… — Гаврилов сглотнул, пытаясь вернуть голос, который внезапно дал петуха. — Ты откуда этому научился, Мордов? Кто тебя так натаскал⁈
— Генетика, Борис Ефимович, — я скромно потупил взор, пряча усмешку. — И чувство глубокого патриотизма. По ночам снится, как родину защищаю, как чищу оружие, ведь без него же никак. Ну так что, уговор в силе?
Военрук тяжело оперся о стол обеими руками. Пожевал губами, пытаясь переварить случившееся. Армейская честь боролась в нем с уязвленным самолюбием, но честь, к его чести, победила.
— Забирай, — хрипло выдохнул он, махнув рукой в угол, где стоял тяжеленный зеленый ящик с тумблерами и радиолампами. — Твой радиоузел. Бери, пока я не передумал.
Я кивнул, подошел к своей добыче и легко подхватил железный короб за ручку, чувствуя приятную тяжесть трансформаторов внутри.
— Благодарю за содействие, товарищ капитан. Комсомол вас не забудет.
Я уже развернулся к двери, когда Гаврилов окликнул меня в спину. Голос его снова обрел прежнюю, командную твердость, но с примесью какой-то новой, мстительной искорки:
— Мордов!
— Я!
— Радиоузел я тебе отдал. Слово офицера выполнил. Но ты не обольщайся, — военрук поправил очки, сурово сдвинув брови. — На ваш этот отчетный концерт я приду лично. Сяду в первый ряд. Посмотрю, как вы там с Мальцевым позориться будете. Музыку играть, сынок, — это тебе не автомат с завязанными глазами собирать. Тут душа нужна, а не только моторика. Понял?
— Так точно, товарищ капитан! — бодро отрапортовал я. — Ждем вас в партере. Можете даже беруши не брать — мы вас искусством контузим!
Выйдя в коридор с трофейным усилителем в руках, я не удержался и тихо рассмеялся. Операция по техническому оснащению нашей рок-банды была выполнена на сто процентов. Оставалось только собрать всё это воедино, припаять провода к магнитам от Вахтанга, заставить чехословацкие барабаны звучать ровно и…
Глава 11
Операция «Культурный шок» требовала не только тщательной технической подготовки, паяльников и чехословацких барабанов, но и грамотного, бронебойного административного ресурса. Любой командир знает: если уж ты решил устроить диверсию в тылу врага — а исполнение рока в советском ПТУ в семидесятом году приравнивалось именно к этому, то тебе нужна надежная «крыша».
Если уж ломать стереотипы и рвать шаблоны, то делать это нужно с правильной, статусной аудиторией в партере. А кто у нас лучшая аудитория? Правильно, большое начальство. Причем такое начальство, которое будет нам аплодировать и кричать «Браво!», даже если мы половину аккордов пустим мимо нот.
Вот поэтому я и попёрся в то самое место, в котором меня считали врагом народа под номером один. Следующим за мной мог быть только Гитлер.
Райком партии встретил меня привычной для таких мест монументальной, давящей тишиной. После залитой жарким майским солнцем, пыльной улицы, где ревели грузовики и летел в глаза тополиный пух, здесь царил свой микроклимат.
Паркетные полы подчёркивали звуки шагов. В прохладном воздухе висел солидный запах мастики для натирания паркета, хорошей типографской краски и дорогого, импортного табака.
Храм развитого социализма, не иначе! Ну да, а вместо икон на стенах висят вожди мирового пролетариата и сподручные.
Я уверенно, пружинистым шагом поднялся на нужный этаж, миновал пару скучающих товарищей в строгих костюмах. Меня проводили внимательными взглядами, но ничего не сказали. А чего скажешь человеку в костюме с комсомольским значком на груди, а также идеальной причёской и блестящими ботинками?
Только что «здрасте». Но мне даже этого не сказали. А что до костюма… пришлось клянчить у соседа Кабана, Митрофанова. Он как раз собрался в нём идти на получение диплома, но до той поры ещё было время, так что возможность закусить ветчиной дорогой коньяк решил дело в мою пользу.