Я видел, как директор ПТУ дёрнулся в своём кресле, услышав рев гитары. Однако, мы должны были начать песню до того, как рубильник отрежет нас от электричества. Поэтому решено было чуточку сократить проигрыш. Конечно, в ущерб реальной композиции, но… До реальной композиции был ещё год. А мы уже лабали её кавер на советской сцене!
Играя на гитаре, я подступил к микрофону и запел:
Мы вышли из пожаров,
Из пепла и руин.
Сквозь гром стальных ударов
Мы заняли Берлин!
Сталь закаляет волю,
В тайге гудят станки,
Везде прорвёмся с боем!
Мы — Партии полки!
Гром над страною!
И гордо реет стяг!
Гром над страною…
В Донбассовких забоях!
Где уголь — кость и кровь!
На мирных новостройках
Мы строим жизни новь!
Нам Никсон не преграда,
И дружен нам Вьетнам,
Наша страна — отрада
Пример всем странам там!
В этот момент я мотнул головой в сторону запада. Это был такой намёк, что прочитать его не смог бы только слепоглухонемой. Я видел поджатые губы начальства. Видел тревогу в их глазах, но…
Наш текст был идеологически выдержан, так что не докопаешься!
А вот остальному люду в зале явно понравилось. На лицах расцвели улыбки, молодёжь даже начала пританцовывать. Старшее поколение пока ещё хмурило брови, но перед нашим задором разве устоишь?
Гром над страною!
И гордо реет стяг!
Гром над страною…
Ракеты рвутся к звёздам,
Гагарин — наш герой!
И капстранами поздно
Тянуться к нам с мольбой!
Мы — молодая смена,
Из ПТУ спецы!
Нам море по колено —
Мы правды кузнецы!
Припев:
Гром над страною!
И гордо реет стяг!
Гром над страною!
Я закончил на таком мощном аккорде, что гитара взвыла, как сирена. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как у Шурупа капает пот на ботинок.
И тут… Залихватов-старший медленно поднялся. Я уже приготовился к этапированию, но он… начал хлопать. Сначала медленно, веско, а потом всё быстрее.
— Вот! — гаркнул он на весь зал, оборачиваясь к свите. — Вот она, идеологически верная музыка! Не западный визг, а мощь! Напор! Пролетарская ярость! Молодец, Мордов!
Я вытер лоб рукавом и подмигнул Светочке, которая в пятом ряду сияла, как тридцать три прожектора.
— Как говорил классик: «Танцуют все!» — крикнул я и ударил по струнам снова, начиная «Мой адрес Советский Союз».
Зал сначала замер, оцепенел в культурном шоке от невиданного напора децибелов, а потом буквально взорвался. Энергия, копившаяся в этих ребятах, выплеснулась наружу лавиной. Местные стиляги в задних рядах начали неистово отбивать ритм, девчонки завизжали, позабыв про комсомольскую скромность.
Я краем глаза смотрел на первый ряд. Военрук Гаврилов, улыбаясь во весь рот, довольно кивал головой в такт, перекрикивая грохот и толкая локтем мастера: «Мощно бьет по ушам, Степаныч! Отличная система подавления вражеской пехоты!».
Участковый Сидорчук притоптывал своим начищенным хромовым сапогом, явно вспоминая, как под трофейную гармонь лихо отплясывал где-нибудь в предместьях Берлина весной сорок пятого. А Светочка… Светочка смотрела на меня широко распахнутыми, сияющими глазами.
Мы произвели абсолютный, безоговорочный фурор. Наш концерт стал легендой ПТУ-31 еще до того, как стих последний аккорд. Витька Шуруп в один вечер превратился в местную рок-звезду, мгновенно излечившись от своей «битловской» депрессии.
Когда после концерта, в фойе, толпа раскрасневшихся девчонок окружила его, требуя автографы, он смотрел на меня через их головы с таким благоговением, словно я был сошедшим с небес божеством.
Вечером, когда стемнело, я провожал Свету по тихим аллеям городского парка. Она крепко, доверительно держала меня под руку, прижимаясь теплым плечом. Воздух густо пах цветущей сиренью, из автоматов с газировкой доносилось тихое гудение.
В моем 2026-м парки были другими — нашпигованные камерами, залитые светом, с людьми, уткнувшимися в светящиеся прямоугольники смартфонов. А здесь… здесь была жизнь в её первозданном, ламповом виде. Щербатый асфальт, выкрашенные в жуткий зеленый цвет скамейки и небо — глубокое, как колодец, не затянутое смогом мегаполиса.
— Гена, ты такой… необычный, — прошептала она, глядя на меня снизу-вверх своими огромными глазами. — Ты как будто старше всех нас. Умнее. И всё на свете умеешь. Рядом с тобой так… надежно.
Я лишь мягко улыбнулся в ответ, глубоко вдохнув этот пьянящий весенний воздух.
Я хмыкнул про себя. Знала бы ты, Светочка, насколько я старше. На целую жизнь, пару-тройку локальных войн. Но вслух, разумеется, выдал только многозначительную, слегка усталую улыбку бывалого романтика.
— Просто я много читаю, Светлана Юрьевна. И предпочитаю смотреть на вещи чуть шире, чем пишут в передовицах, — я мягко погладил её тонкие пальчики, лежащие на моем локте.
Всю эту пасторальную романтику момента грубо прервал звук, который в любой эпохе и при любом политическом строе безошибочно сигнализирует о надвигающемся геморрое. Звук этот представлял собой нестройный, пьяный гогот и шарканье подошв по асфальту.
Из тени раскидистого куста акации на освещенную тусклым желтым фонарем аллею вывалились три живописные фигуры. Классическое трио местной гопоты на вечернем променаде. Расхристанные рубашки, брюки-клеш, помятые физиономии и густое амбре дешевого портвейна, перебивающее даже нежный запах цветущей сирени.
— Опа-на! Какие люди к нам на блюде! — радостно осклабился центральный, обладатель пышной, грязной шевелюры и фиксы на переднем зубе.
Он покачнулся, сфокусировал на нас мутный взгляд и преградил дорогу. Двое его дружков синхронно встали по флангам, отрезая пути к отступлению.
Светочка испуганно пискнула и инстинктивно спряталась за мою спину, вцепившись в куртку так, что затрещали швы.
— Слышь, студент, — процедил левый, поигрывая в кармане чем-то подозрительно звенящим. — Ты чей вообще будешь? С какого раёна? Давай-ка мелочишку на поправку здоровья пролетариата. Ну, или девчонку нам оставь, мы ее сами до дома проводим. С ветерком и песнями. Да, чика? Мы же весёлые! С нами ик! Не соскучишься!
Я мысленно вздохнул.
Ну вот что за люди?
Никакого уважения к чужому времени и чужим романтическим планам. В моем 2026-м за такое предложение можно было легко получить струю из перцового баллончика в хлебало, удар шокером, или из травмата в левое яйцо, а здесь приходилось действовать по старинке.
Я не стал принимать картинную боевую стойку или пугать их милицией. Я задвинул Светочку поглубже за спину и, вальяжно заложив руки в карманы, включил режим переговорщика ООН.
— Товарищи отдыхающие, — мой голос звучал ровно, скучно и абсолютно не соответствовал напряженности ситуации. — Предлагаю решить этот незначительный инцидент исключительно дипломатическим путем, в духе мирного сосуществования двух систем. Вы сейчас делаете синхронный шаг назад, растворяетесь в кустах, и мы делаем вид, что этой неловкой встречи не было. Консенсус?
— Чего-о-о? — вытянул лицо Фиксатый, явно не обремененный знанием международной политики. — Ты кого в кусты послал, интеллигент недобитый⁈ Ты рамсы попутал!
— Давай ему в торец пропишем, Витек! — радостно поддержал правый, потирая костяшки кулаков.
Их неумолимо тянуло на приключения! Портвейн бурлил в крови и требовал выхода кинетической энергии.
— Господа, ну вы же нарушаете базовую конвенцию уличной этики, — я укоризненно покачал головой, не сводя с них цепкого взгляда и периферийным зрением просчитывая дистанцию до каждого. — По законам послевоенного времени, парня, идущего с девушкой, не трогают. Это же классика! Поэтому давайте сделаем так: я сейчас провожу Светлану Юрьевну до дома, чтобы она не волновалась. А на обратном пути, минут через десять, я с превеликим удовольствием загляну к вам на скамеечку. И мы детально, с глубоким погружением в предмет, обговорим все детали творящегося в мире беспредела. А также уточним — кто кому и куда должен прописать.