Фиксатый издевательски заржал, брызнув слюной на асфальт.
— Ты посмотри, как чешет! Прямо как лектор из общества «Знание»! Минут через десять он придет! Ага, ищи дураков! Срулишь дворами, ищи тебя потом! Да мы тебя сейчас прямо здесь по асфальту размажем, а кралю твою все втроём под кустом…
— Закрой свою пасть! — рявкнул я. — Не смей выражаться перед дамой!
Светочка за спиной уже начинала мелко, крупнокалиберно дрожать от ужаса.
— Да ты, сука-а-а!!!
Вечер перестал быть томным. Эти три осла рванули в атаку.
Мир сузился до размеров освещенного пятачка аллеи. Время, как это всегда бывает в моменты смертельной опасности, послушно замедлило свой бег, превратившись в густое, тягучее желе.
Я видел всё с пугающей, кристальной четкостью: перекошенные в пьяном азарте рты, летящие капли слюны Фиксатого, неуклюжую, заваленную вперед геометрию их тел.
По сравнению с тренированными боевиками в горах или матерыми наемниками из моей прошлой жизни, эти трое двигались как мухи в сиропе.
Молодое тело сработало на опережение. Я сделал короткий, пружинистый шаг навстречу левому, который уже с кряхтением замахивался для богатырского, «деревенского» удара в челюсть, вкладывая в него весь свой вес.
Мягкий, текучий, как у воды, уклон корпуса — и его летящий кулак рассек воздух. Он с шелестом пролетел над моим левым плечом, обдав меня кислым запахом немытого тела и застарелого табака. Он провалился в пустоту, потеряв равновесие. Моя правая рука метнулась вверх, жестко, как стальными клещами, перехватывая потное запястье.
Я не стал бить. Я использовал биомеханику. Резкий рывок на себя, добавляя ему ускорения, а левая рука нанесла короткий, сухой, рубящий удар основанием ладони снизу вверх — точно под локтевой сустав на излом.
Хрясь!
Звук ломающейся кости и рвущихся сухожилий раздался в тишине парка с такой жуткой отчетливостью, будто кто-то переломил толстую сухую ветку прямо над ухом. Вибрация от этого перелома даже отдалась мне в предплечье. Парень истошно, по-бабьи завыл — тонко, на одной звенящей ноте. Вся его уличная спесь испарилась в секунду. Он кулем осел на асфальт, пуская слюни от болевого шока и баюкая неестественно, под непривычным углом вывернутую руку.
Фиксатый, шедший по центру, охренев от такой внезапной и жестокой трансформации «интеллигента», у которого вместо испуга вдруг прорезались рефлексы машины для убийства, замешкался. Всего на долю секунды. Его зрачки расширились, пытаясь осознать, почему его верный кореш вдруг катается по земле и воет.
Этого мгновения мне хватило с головой. Я не стал отпускать инициативу. Жестко крутнувшись на опорной ноге, вкладывая в удар бедро и таз, я впечатал носок ботинка прямо ему под коленную чашечку.
Снова мерзкий, влажный хруст. На этот раз судьба угробила мениск противника. Предводитель гоп-компании утробно хрюкнул. Его нога подломилась, он согнулся пополам, инстинктивно опуская голову вперед, навстречу своей судьбе. И тут же поймал мой встречный удар коленом точно в выставленную челюсть.
Удар получился страшным по силе. Клацнули зубы. Я отчетливо услышал, как звякнула, отлетая на асфальт, его блестящая фикса. В желтом свете паркового фонаря веером брызнула кровь вперемешку со слюной, повиснув на миг в воздухе красным нимбом.
Глаза любителя чужих девушек мгновенно закатились под лоб, обнажив белки, и он рухнул навзничь. Затылок с глухим, мясным стуком отскочил от асфальта, а тело безвольной тряпичной куклой сползло в глубокий нокаут прямо на стриженый газон.
«По газонам не ходить!» — гласила аккуратная белая табличка неподалеку. Но он ходить вроде как и не собирался. По крайней мере, ближайшие минут «нанадцать». В этот раз я силу не контролировал — когда угрожают твоей женщине, гуманизм отправляется в отпуск.
Третий увидел, как за какие-то три секунды его боевые товарищи превратились в стонущие и кровоточащие декорации Парка культуры и отдыха. От этого боевой дух покинул товарища и он резко затормозил. Он так отчаянно пытался остановиться, что его дешевые туфли взвизгнули по асфальту.
Алкогольный угар слетел мгновенно, словно нырнул после бани в полынью. Он посмотрел на меня. Я дружески взглянул в ответ. Постарался изобразить взгляд пираньи. Похоже, что получилось.
Парень перевел взгляд на лежащих в отключке дружков, нервно сглотнул, развернулся на сто восемьдесят градусов и с грацией спасающегося от волков лося, помчался во тьму аллей. Он напрочь забыл про пролетарскую солидарность, жажду приключений и свою велосипедную цепь, которая звякала где-то вдали, пока топот его ног не стих окончательно.
Я выдохнул. Адреналин начал медленно отступать, возвращая миру звуки и запахи. В воздухе, перебивая аромат сирени, теперь отчетливо висел металлический, ржавый привкус свежей крови и запах чужого страха.
Дыхание было абсолютно ровным. Пульс — как у космонавта перед стартом. Только коленки чуть подрагивали, от выброса адреналина.
Я неторопливо вытащил из кармана платок, стер несуществующую пылинку с манжеты рубашки, поправил сбившийся воротник и повернулся к остолбеневшей Светочке. Она стояла, прижав руки к груди, и смотрела на меня широко распахнутыми глазами так, будто я только что на ее глазах голыми руками разорвал пополам танк.
— Вот видите, Светлана Юрьевна, — я тяжело вздохнул, убирая платок обратно в карман. — Никакого уважения к дипломатии и нормам международного права. Опять все приходится решать с позиции грубой силы. Идем, я всё-таки провожу. А то вечер становится прохладным, а диспут с этими товарищами, увы, завершился досрочно по причине отсутствия аргументов у оппонентов.
Глава 13
'Из личных коллекций советских дачников: чтобы картошка не прорастала, рядом в мешок клали пару свежих яблок. Фруктовые кислоты действительно тормозят рост ростков и сохраняют клубни до весны.
Маленькие хитрости
Май пролетел, как одна короткая, ослепительно светлая пулеметная очередь. Дни слились в сплошной калейдоскоп из запахов цветущей сирени, свежей краски на заборах и пыльных конспектов.
Второй курс нашего славного ПТУ-31 мы с Шурупом закрыли не просто успешно, а играючи, с особым, я бы сказал, цинизмом.
Наш суровый мастер производственного обучения, Иван Степанович, окончательно и бесповоротно уверовавший в мою техническую гениальность после мистического воскрешения убитого колхозного ЗИЛа и триумфального весеннего рок-концерта, ставил мне зачеты чуть ли не автоматом.
Наступило лето. Настоящее, густое московское лето тысяча девятьсот семидесятого года. Столица плавилась от зноя. Асфальт на проспектах размяк, источая тяжелый, удушливый запах раскаленного гудрона и цепляясь за подошвы сандалий.
Народ массово, целыми семьями и трудовыми коллективами, потянулся в спасительную тень парков. Люди шли к пузатым желтым бочкам с квасом, вокруг которых тусовался рой ос. А также тянулись к автоматам с газировкой, где граненый стакан мылся скудной струйкой воды на всех страждущих.
Вот ведь, стакан просто мылся и ставился обратно. И никто не задумывался о болезнях, которые могут передаться через этот стакан!
Бездельничать три месяца кряду в мои планы категорически не входило. Молодой, накачанный гормонами организм требовал бурной активности. А статус солидного, взрослого не по годам парня, ухаживающего за самой красивой девушкой района, настоятельно требовал регулярных и солидных финансовых вливаний.
Стипендия это, конечно, почетно, но на одних заварных эклерах по двадцать две копейки и билетах на последний ряд в кинотеатр далеко не уедешь. Конфетно-букетный период — это стратегия, а любая стратегия нуждается в надежном тыловом обеспечении.
Поэтому я, грамотно задействовав свои новые, стремительно обрастающие весом связи. Не без веского, телефонного звонка от глубокоуважаемого Вахтанга Шавловича, устроился на лето автослесарем в одну очень, скажем так, непростую автомастерскую. А там и Шурупа подтянул за собой.