Я не стал вступать в бессмысленную полемику. Молча, с ловкостью фокусника, извлекающего кролика из цилиндра, я достал из-за пазухи пузатую, обернутую в хрустящую папиросную бумагу бутылку настоящего, коллекционного армянского коньяка «Двин». Десятилетней выдержки. Добыто из личных, неприкосновенных запасов Вахтанга Шавловича.
Я аккуратно поставил бутылку на заваленный нарядами-допусками стол Михалыча. Стекло веско звякнуло о столешницу. В тесном кабинетике повисла благоговейная тишина. Начальник СТО осекся на полуслове. Его красный нос хищно дернулся, как будто даже сквозь пробку учуял благородные дубово-ванильные флюиды.
— Семейные обстоятельства непреодолимой силы, уважаемый Михалыч, — печально, с ноткой вселенской скорби в голосе произнес я. — Надо ехать. Вопрос жизни и смерти. Но мы же не бросаем родной коллектив на произвол судьбы! Вернёмся и всё отработаем в две смены, без выходных. А этот скромный презент… так, исключительно для снятия нервного напряжения от нашего временного отсутствия.
Михалыч тяжело сглотнул. Рука, жившая, казалось, отдельной от мозга жизнью, уже потянулась к бутылке и бережно, как младенца, спрятала в ящик стола.
— Тьфу на тебя, Мордов… — проскрипел он зубами, делая вид, что смертельно оскорблен моим поведением, хотя глаза его уже радостно блестели. — Умеешь ты без ножа зарезать. Пишите заявление за свой счет, паршивцы. И чтоб через две недели были как штык! Иначе точно по статье уволю!
Первый рубеж обороны пал. Но на этом формирование экспедиционного корпуса не закончилось.
Не успел я обрадовать Витьку, как на горизонте нарисовалась еще одна монументальная проблема. Кабан. Наш местный авторитет и гроза общежития отловил меня в коридоре, прижал к стенке и, дыша перегаром, трагически заявил:
— Слышь, Гендос. Возьми меня с собой, а? На отработке я же волком вою. Вообще никак в ритм не войду. А там всё-таки Волга, рыбалка… Брат, возьми, а? Буду сумки таскать, морды бить, если кто к вам сунется. Я же как этот… как танк!
Я мысленно почесал в затылке. Танк в условиях карантина — вещь, несомненно, полезная. Прорывать кордоны, таскать ящики с медикаментами, пресекать мародерство и панику. Да и в дороге такая внушительная торпеда в качестве физического прикрытия лишней не будет.
— Добро, Кабан. Но условие одно: сухой закон. Увижу пьяным — выкину из поезда на полном ходу в районе Волгограда. Усек?
— Обижаешь, командир! Ни капли в рот! Ну, ты понял! — радостно заржал Серега, предвкушая смену обстановки.
Оставался последний, самый деликатный и сложный разговор. Спонсор нашей поездки и мой личный ангел-хранитель из сферы торговли — Вахтанг Шавлович.
Я заявился к нему на плодоовощную базу под вечер, когда суета с отгрузками немного спала. Запер дверь кабинета на ключ, что заставило Вахтанга напрячься и отложить недоеденный персик.
— Гэна? Что случилось, дорогой? На тэбе лица нэт! Обидел кто? Только скажи имя, я его в бетон закатаю! — Вахтанг вскочил с кресла.
Я подошел вплотную к его столу, оперся на него кулаками и заговорил очень тихо, глядя ему прямо в глаза:
— Вахтанг Шавлович, мы с вами люди взрослые и серьезные. У меня есть информация. Очень надежная, из таких источников, о которых вслух не говорят! — я сделал многозначительную паузу, давая ему проникнуться моментом. В Советском Союзе намек на КГБ работал безотказно. — На севере Ирана вспыхнула холера Эль-Тор. Страшная дрянь. И, по моим аналитическим выкладкам, эта зараза неизбежно, буквально на днях, перекинется по Каспию к нам. В Батуми, попадёт в Керчь, и главное — в Астрахань.
Вахтанг побледнел. Его смуглая кожа приобрела землистый оттенок. Как человек, ворочающий товарными потоками со всего Союза, он прекрасно понимал, чем грозит южная эпидемия.
— Вай-ме… Холера… Это же… это же смерть, Гэна. Карантин. Товар сгниет, города закроют. А твоя дэвушка… она же туда едет!
— Вот именно. Я не могу ее там бросить. У меня за плечами, Вахтанг Шавлович, серьезная медицинская подготовка, — я слегка поднапустил туману. — Я знаю, как выживать в зоне заражения, как организовать карантин и как оттуда вытащить своих. Я еду туда не загорать. Я еду предотвратить ситуацию и рулить процессом, если всё пойдет по худшему сценарию.
Директор базы долго, тяжело смотрел на меня. В его взгляде боролись страх перед страшной болезнью и искреннее восхищение моей наглостью.
— Гэна… Ты не просто мужчина. Ты — лев! — он решительно стукнул кулаком по столу. — Значит так! Я помогу с билетами на поезд. В лучшее купе посажу! Но у мэня к тебе будет одна огромная, отцовская просьба.
Он замялся, подбирая слова.
— У меня в Астрахани брат живет. Троюродный. Я хачу, чтобы Давид мой поехал с тобой. Парню надо с родственниками повидаться. Он скажит, чтобы тибе всё дали, всю помощь организовали. А главное — я хочу, чтобы он покрутился рядом с тобой. Посмотрел, как настоящий мужик решения принимает. Ты для него — авторитет, после того как из воды достал. Я знаю, что там может быть опасно. Возьмешь пацана?
Я мысленно охренел от такого доверия. Отдавать единственного сына в потенциальный холерный очаг просто ради «воспитания характера»? Да он в своём уме? Восток, блин, дело тонкое. Но отказывать нельзя — может обидеться и тогда накроется вся помощь. А это может спасти и выручить много людей. Что ж… Моя армия пополнилась еще одним бойцом.
— Возьму, Вахтанг Шавлович. Головой за него отвечаю. Привезу обратно в целости, сохранности. Но пусть будет готов в случае чего сесть на карантин и никуда не вылезать!
— Всё будит! Будит слушаться, почти как миня!
Через три дня мы впятером загрузились в скорый поезд «Москва — Астрахань». Благодаря связям Вахтанга, нам досталось шикарное, пахнущее пыльным бархатом и дерматином купе.
Светочка, сияющая и нарядная, ехала в соседнем женском купе со своими коллегами по торговле, но все дни напролет проводила у нас.
Поездка на советском поезде дальнего следования — это отдельный, ни с чем не сравнимый вид медитации. Это ритмичный, убаюкивающий стук колес «та-дах, та-дах». Это звенящие в тяжелых, мельхиоровых подстаканниках стаканы с обжигающим, сладким чаем, который наливает суровая проводница. Это мелькающие за окном бескрайние, залитые солнцем пейзажи нашей огромной, зеленой и пока еще спокойной страны.
Мы лопали купленные у бабушек на полустанках горячие пирожки с картошкой и ливером. Ели жирную, завернутую в фольгу копченую курицу от Вахтанга, чистили вареные яйца и до одури резались в карты на интерес.
Кабан травил армейские байки, услышанные от старшего брата, Шуруп пытался бренчать на моей гитаре, а Давид, раскрыв рот, слушал мои истории (тщательно отцензурированные и адаптированные под 1970 год) о выживании в экстремальных условиях. Светочка просто сидела рядом, прижавшись плечом к моему предплечью, и счастливо улыбалась.
Гром грянул на вторые сутки пути, где-то после Волгограда.
В наше купе, вежливо постучав, заглянули двое. Классическая парочка, словно сошедшая с плакатов «Осторожно, мошенники!». Один — холеный, прилизанный, в дорогом, но слегка помятом костюме, с тонкими, аристократичными пальцами пианиста. Второй — коренастый, быковатый, с бегающими глазками и золотой фиксой.
«Каталы», — безошибочно определил мой внутренний сканер.
Вагонные шулера, профессиональные «шпилевые», выходящие на охоту за отпускными денежками расслабленных советских граждан. Увидели компанию молодых пацанов и решили, что перед ними жирная добыча.
— Вечер добрый, честной компании! — бархатным голосом проворковал «пианист», ослепительно улыбаясь. — Скучаете, молодые люди? Дорога длинная, пейзаж однообразный. Не желаете перекинуться в картишки? По маленькой, чисто для интереса? В «буру» или в «секу»? А то мы с товарищем уже все бока отлежали.