Кабан тут же радостно заерзал на полке, предвкушая развлечение. Шуруп азартно блеснул глазами. Давид напрягся. Светочка испуганно прижалась ко мне.
— Отчего же не перекинуться, уважаемые? — я растянул губы в широкой, гостеприимной улыбке, мягко отодвигая Светочку. — Милости просим к нашему столику. Садитесь, гости дорогие. Витька, сдвинь курицу, дай людям место для культурного досуга.
Каталы переглянулись, явно довольные легким стартом, и уселись к нам. «Пианист» извлек из кармана абсолютно новую, запечатанную колоду атласных карт. Распечатал ее легким, неуловимым движением и начал тасовать. Карты порхали в его пальцах, как живые бабочки. Валеты, дамы и короли мелькали с пугающей скоростью. Профессионал.
— Ну что, по копеечке для разгона? — предложил он, сдвигая колоду ко мне.
Я небрежно бросил на стол мятую трешку. Кабан и Шуруп тоже потянулись к карманам, но я остановил их коротким, жестким жестом.
— Пацаны отдыхают. Играю я один. За всех, — я посмотрел катале прямо в глаза.
Началась игра. Первые несколько раздач я намеренно, с легким вздохом разочарования, проиграл, отдав им пару рублей. «Пианист» снисходительно улыбался, «бык» довольно похрюкивал. Они расслабились, уверовав, что перед ними очередной глупый, задиристый пэтушник, возомнивший себя карточным гением. Наживка была заглочена по самые жабры.
На третьей раздаче ставки взлетели до десяти рублей, а это уже серьезные деньги. «Пианист» сдал карты. Я взял свои три листа, мельком глянул на них и… включил режим старого, битого полковника который в свое время учился искусству манипуляции и ловкости рук у лучших шулеров из призванных с зон.
В семидесятом году эти вагонные шулера знали десяток грязных приемов: крап, сдача со второго листа, ложная тасовка. Но они и понятия не имели о психофизиологическом давлении и тех фокусах с микромоторикой, которые были разработаны мошенниками десятилетия спустя.
Я не стал жульничать в прямом смысле. Я просто начал играть в их игру, но на три уровня выше. Я запоминал карты по микроскопическим потертостям рубашки, просчитывал вероятности и, главное, я давил на них своим фирменным, немигающим взглядом. Тем самым взглядом, от которого у нормальных людей начинает сводить желудок.
«Пианист» поплыл на четвертой сдаче. Он попытался сделать «вольт» — скинуть мне плохую карту снизу колоды. Моя рука метнулась над столом, как бросок кобры. Я мягко, но стальной хваткой накрыл его тонкие пальцы прямо в момент подтасовки.
— Ай-яй-яй, уважаемый. Руки-то дрожат, — тихо, ласково произнес я, сдавливая его суставы до тихого хруста. — Снизу сдавать — дурной тон. В приличном обществе за такое канделябром по лицу бьют. А у нас тут Кабан сидит, у него кулак тяжелее канделябра. Правда, Серега?
Кабан угрожающе хрустнул костяшками, нависая над столом, как скала. «Бык» дернулся было на помощь напарнику, но наткнулся на мой ледяной взгляд и замер.
Я отпустил побелевшую руку шулера, забрал у него колоду и начал сдавать сам. Мои пальцы двигались не менее виртуозно, чем его, но абсолютно честно. Для меня это было честно!
За следующие пятнадцать минут я просто, методично и безжалостно раскатал этих двоих в тонкий блин. Они потели, нервно сглатывали, пытались блефовать, но я читал их, как открытую книгу для первоклассников.
Когда на моей стороне стола выросла солидная горка из красных червонцев и зеленых трешек, я сбросил карты.
— Партия, господа, — я откинулся на спинку сиденья. — Вы пусты.
«Пианист» сидел бледный, как полотно, нервно вытирая пот со лба шелковым платком. В его глазах читался абсолютный, панический шок. Он не понимал, как этот молодой сопляк смог так легко, изящно и унизительно деклассировать его, тертого волка железных дорог.
Я неторопливо сгреб весь выигранный куш — рублей семьдесят, не меньше. Аккуратно сложил купюры в ровную пачку, перегнул пополам. А затем… небрежным движением бросил эти деньги обратно, прямо в потную физиономию «пианиста». Купюры веером разлетелись по столику.
Шуруп и Кабан синхронно ахнули. Светочка удивленно приоткрыла рот.
— Забирайте свои фантики, шпилевые, — мой голос лязгнул металлом. — Мне ваши грязные бабки не нужны. Считайте это бесплатным уроком повышения квалификации. А теперь встали! Собрали карты. И чтобы до самой Астрахани я ваших кислых рож в нашем вагоне больше не видел. Покажетесь на глаза — Кабан из вас отбивную сделает, а я вас на ближайшей станции линейной милиции сдам со всем вашим реквизитом. Свободны, фраера.
Каталы подорвались с мест с такой скоростью, словно под ними сработала катапульта. Судорожно сгребли свои деньги, скомкав их в карманы, и, пятясь задом, не говоря ни слова, вымелись из купе, плотно закрыв за собой дверь.
— Генка… ты че? — охрипшим от волнения голосом спросил Шуруп. — Ты зачем бабки отдал?
— Чужие деньги, Витя, заработанные обманом, карман жгут и удачу отпугивают, — философски заметил я, возвращаясь к своей остывшей курице. — А нам удача сейчас понадобится больше, чем деньги.
Светочка посмотрела на меня с таким обожанием, что я едва не подавился. Для нее я только что совершил акт немыслимого благородства, достойный рыцарей Круглого стола.
Через час, когда мы уже забыли об инциденте, дверь купе снова тихо приоткрылась. На пороге стояла смущенная проводница. В руках она держала пузатую, нераспечатанную бутылку дорогого, грузинского коньяка КВВК.
— Ребятки, это… вам просили передать, — она поставила бутылку на столик. — Те двое, что в девятом купе ехали. Сказали — передай в знак глубокого уважения молодому человеку с железными нервами. Они, кстати, на ближайшей станции сошли.
Шуруп радостно потер руки. Кабан плотоядно облизнулся, напрочь забыв про свой обет трезвости.
— Ого! Вот это подгон! Уважают, Гендос! Ну че, вскрываем? Под стук колес-то?
Я посмотрел на красивую этикетку, на сургучную пробку. Мой внутренний параноик, годами воспитанный на диверсионной работе, забил в набат так громко, что зазвенело в ушах.
Уважение шулеров? Бутылка от людей, которых ты только что унизил и лишил заработка? В семидесятые годы клофелин уже прекрасно существовал в арсенале криминального мира, да и банальное, мощное снотворное никто не отменял. Вырубят нас, а ночью обчистят купе до нитки. Или еще чего похуже.
Я взял бутылку за горлышко.
— Извини, Серега. Сухой закон в силе.
Я подошел к приоткрытому окну купе. Кабан жалобно застонал, предчувствуя непоправимое.
— Ребята, запомните раз и навсегда золотое правило: никогда, ни при каких обстоятельствах не пейте и не ешьте то, что вам присылают побежденные враги. Это вам не джентльменский клуб. Это жизнь. Кто не знает про Троянского коня, тот рискует не проснуться.
И, не раздумывая ни секунды, я с силой выбросил нераспечатанную бутылку элитного коньяка в открытое окно, в сгущающуюся летнюю ночь. Бутылка мелькнула в свете фонарей и с глухим звоном разбилась где-то на щебенке железнодорожной насыпи.
— Мой дед всегда говорил: бесплатный сыр бывает только в мышеловке, да и тот с мышьяком, — я закрыл окно и отряхнул руки. — Ложитесь спать, гвардия. Завтра мы будем в Астрахани. И что-то мне подсказывает, что карточные шулера покажутся нам самым безобидным приключением из тех, что нас там ждут.
Стук колес продолжал отбивать свой вечный ритм: «та-дах, та-дах». Поезд неумолимо мчался на юг, прямо навстречу невидимой, смертельной угрозе. А я сидел в темноте и мысленно прокручивал в голове планы карантинных мероприятий и протоколы биологической защиты. Отпуск обещал быть жарким. Во всех смыслах этого слова.
Глава 15
«Если в командировке вам достался номер без утюга, а брюки после поезда выглядят так, словно их жевала корова, не отчаивайтесь. Наполните обычную эмалированную кружку или небольшую кастрюлю крутым кипятком и используйте ее гладкое дно вместо утюга. Советский человек должен выглядеть опрятно даже в полевых условиях!»