Маленькие хитрости
Астрахань ударила по нам удушающим, густым зноем прямо на выходе из вагона. Словно кто-то невидимый с издевательской усмешкой распахнул дверцу гигантской, раскаленной докрасна духовки.
В моем родном, но навсегда утраченном благоустроенном две тысячи двадцати шестом году ты обычно вываливаешься из скоростного поезда в спасительное, прохладное нутро кондиционированного вокзала. И в моём мире почти везде пахнет кофе, парфюмом или булочками, а чемодан на колесиках сам бесшумно катится по глянцевой плитке.
Астраханский же вокзал образца тысяча девятьсот семидесятого года встретил нас совсем иной, брутальной симфонией. Это был сшибающий с ног коктейль из запахов плавящегося асфальта, тяжелого духа вяленой воблы, креозота, нагретого металла и густого, почти осязаемого марева, в котором, казалось, вязли и растворялись сами звуки.
Солнце палило с безоблачного зенита так нещадно, словно мы высадились не в дельте Волги, а прямиком в песках Сахары во время полуденного зноя.
Мы выгрузились на перрон, жмурясь от нестерпимого блеска. Я, успевшая слегка растрепаться, но все равно сияющая Светочка с ее аккуратным дерматиновым чемоданчиком. Следом вывалился обалдевший от такого температурного скачка Шуруп, он ошалело крутил головой по сторонам. Выскочил Кабан, который сжимал свою пузатую спортивную сумку так крепко, будто внутри лежали не трусы с майками, а золотой запас партии. И только Давид, привыкший к южному солнцу, мгновенно почувствовал себя как дома, довольно втягивая носом горячий воздух.
Я сразу же выцепил цепким взглядом в привокзальной суете юркого, жилистого мужичка в засаленной кепке-восьмиклинке, который явно «левачил» на своем дребезжащем, выцветшем «Москвиче-407».
Короткий, чисто армейский торг, пара советских рублей, небрежно накинутых сверху официального счетчика — и мой экспедиционный корпус начал грузиться в раскаленную металлическую коробку.
Мы утрамбовались в салон со скрипом, стонами и матом. Уложились как шпроты в банку. Кабан, занявший своими габаритами добрую половину заднего дивана, тяжело кряхтел, безжалостно сдавив бедного тощего Шурупа до состояния камбалы, пока мы неслись по залитым слепящим солнцем улицам города.
Первым, стратегически важным делом нужно было сдать Светочку с рук на руки и обеспечить ее безопасность. Мы подкатили к монументальному ведомственному зданию с колоннами — общежитию, где базировались курсы повышения квалификации торговых работников.
В фойе нас встретила казенная прохлада, стойкий запах хлорки и руководительница группы — сухая, как прошлогодняя таранька, дама бальзаковского возраста в строгом сером костюме. Она смерила меня таким колючим, подозрительным взглядом, словно я был западным шпионом, собирающимся выкрасть весь их передовой торговый опыт прямо из-под ее носа.
Прощание вышло коротким, скомканным, под бдительным оком этой «надзирательницы». Я мягко отвел Светочку чуть в сторону, взял за хрупкие плечи и посмотрел прямо в ее огромные глаза.
— Слушай меня внимательно, радость моя, — тихо, но с нажимом, проговорил я. — Никакой самодеятельности. Воду из-под крана не пить даже под угрозой расстрела. Только кипяченую! Руки мыть с мылом до тех пор, пока кожа скрипеть не начнет. Фрукты с рынка обдавать крутым кипятком. В сомнительные столовые не ходить. Ты меня поняла?
Она, конечно, ничего не поняла из моей внезапной паранойи, но преданно и часто закивала.
Мой внутренний особист поставил мысленную галочку: объект в относительной безопасности, под присмотром, инструкции выданы. Теперь надо было срочно обустраивать базу для личного состава, пока не грянул гром.
— Шеф, гони к гостинице «Астраханская», на улицу Ульяновых! — скомандовал я нашему разомлевшему от жары водителю, запрыгивая обратно на переднее сиденье.
Советская гостиница. О, это был особый, ни с чем не сравнимый институт изощренного психологического садизма. Это вам не современный «Хилтон», «Рэдиссон» или «Мариотт», где за хорошие чаевые тебе будут улыбаться в тридцать два зуба, подхватят багаж и вылижут ботинки.
В СССР бедный гость, посягнувший на покой гостиницы, — это назойливая, досадная помеха, мешающая персоналу пить чай с плюшками, вязать кофточки и обсуждать свежие сплетни о разводе соседки.
Фойе «Астраханской» встретило нас живительной прохладой, выцветшими, впитавшими пыль десятилетий ковровыми дорожками, запахом мастики для паркета и величественной, как алтарь, стойкой администратора.
За этой стойкой, словно жрица культа бюрократии, восседала женщина неопределенного возраста. На лице застыло такое выражение вселенского презрения, будто она лично, по долгу службы, расстреливала врагов народа в подвалах ЧК, а теперь вынуждена возиться с нами, жалкими людишками.
Едва мы приблизились к ее алтарю, она, даже не соизволив поднять на нас глаза от какого-то кроссворда, молниеносным, отработанным годами тренировок движением выставила на стойку потертую картонную табличку. Приговор, не подлежащий обжалованию, гласил: «МЕСТ НЕТ».
— Добрейшего денечка, уважаемая хозяйка этого оазиса! — я включил обаяние на максимальную мощность, картинно оперевшись о полированную стойку и незаметно, словно фокусник, придвигая к ее локтю плитку дефицитного, пахнущего настоящим какао шоколада «Вдохновение». — Нам бы один номерок на троих. Молодежь, комсомольцы, приехали ваш прекрасный южный край посмотреть. Мы люди неприхотливые, привыкшие к спартанским условиям, нам бы хоть раскладушки в коридоре поставить…
Она скосила глаза на шоколадку. Губы ее презрительно скривились. Затем она медленно, с достоинством английской королевы, подняла взгляд на меня.
— Молодой человек, вы читать умеете? — голос ее лязгнул, как ржавая задвижка. — Русским по белому написано: мест нет. Гостиница забронирована для официальных делегаций и командировочных специалистов. Вы вообще кто такие будете? У вас бронь от горисполкома есть? Командировочные предписания?
Мой мозг, натасканный на нештатные ситуации, лихорадочно заработал. Нужно было срочно выдать легенду прикрытия. Бронебойную и патриотичную.
— Так точно! — не моргнув глазом, с солдатской прямотой выдал я. — Мы, э-э… передовой отряд на слет мелиораторов! Приехали перенимать ваш бесценный передовой опыт по орошению засушливых земель Поволжья!
Это была моя фатальная, тактическая ошибка. Я совершенно забыл, с кем именно пошел в разведку в этот раз.
Витька Шуруп, искренне желая помочь своему командиру и продемонстрировать лояльность делу партии, радостно высунулся из-за моего плеча. Глаза горели энтузиазмом идиотского размаха.
— Да-да-да! — бодро отрапортовал он. — Мы молодая, перспективная смена! Мы вам тут сейчас всё так замелиораторствуем до самых гландов, что пустыня зацветет! В лучшем, так сказать, виде!
Женщина за стойкой поперхнулась воздухом. Ее голубые тени на веках изумленно поползли вверх. А сзади, как тяжелый танк, сминающий вражеские окопы, надвинулся Кабан. Он шумно дыхнул и рявкнул своим зычным басом:
— Истинную правду парнишка говорит! А если кого не поймаем сразу, так догоним, повалим и обязательно так замелиорируем, что век помнить будут! Мало точно никому не покажется!
Я мысленно закрыл лицо ладонью и глухо, страдальчески застонал. Твою же дивизию… С такими феноменальными товарищами и вражеских диверсантов ЦРУ не нужно — сами себя с потрохами сдадут, свяжут и к стенке поставят под расстрел!
Тетка за стойкой мгновенно побледнела. Она брезгливо, двумя пальцами сгребла мою несчастную шоколадку, швырнула ее мне обратно через стойку, словно гранату без чеки, и судорожно схватилась за черную телефонную трубку:
— Хулиганье! А ну пошли вон отсюда, пока я наряд милиции не вызвала! Мелиораторы выискались, алкашня подзаборная!
— Тактическое отступление! — сквозь зубы скомандовал я своим «орлам», бесцеремонно выталкивая их в фойе, к засиженным мухами пыльным фикусам. — Значит так, бандерлоги. Сидеть здесь! Прикиньтесь ветошью. Рты не открывать даже для того, чтобы зевнуть. Ждать моих указаний. Давид, пошли, сдадим тебя родственникам. А то эти деятели нам сейчас путевку на пятнадцать суток организуют.