— Пока это единичные случаи, — продолжил секретарь обкома. — Но мы-то с тобой понимаем…
— Что к вечеру их будут десятки, а завтра — сотни, — жестко закончил я. — Инкубационный период у этой дряни короткий. Астрахань… город на воде. Рынки, колонки, антисанитария. Взрыв будет экспоненциальным. Вы сделали то, о чем мы говорили ночью?
Георгий Шавлович кивнул.
— Я поднял начальника облздравотдела и начальника УВД. Под предлогом учений по гражданской обороне. Сейчас едем на центральные аптечные склады. Но есть проблема, Гена.
Он бросил на меня тяжелый взгляд:
— Начальник порта и председатель горисполкома уперлись рогом. У них главное — выполнить план. Горисполком боится паники. Они требуют дождаться результатов лабораторных посевов. А это два-три дня! Они отказываются перекрывать выезды из города и закрывать рынки. Говорят, я превышаю полномочия, и они будут звонить в ЦК.
— Значит, мы едем ломать им рога, — спокойно сказал я.
«Волга» затормозила у неприметного бетонного забора с колючей проволокой. Центральные склады аптекоуправления.
У ворот нас уже ждала группа товарищей в костюмах. Они нервно курили, переминаясь с ноги на ногу. Среди них выделялся грузный, потеющий мужчина с багровым лицом — председатель горисполкома, и высокий, сухой чиновник. Начальник порта?
Мы вышли из машины. Я встал чуть позади и правее Георгия Шавловича. Кабан, инстинктивно почувствовав свою роль, навис у меня за спиной, скрестив на груди руки-кувалды. Вид у него был такой, что хоть сейчас вешай на груди табличку «секьюрити». Причём написанную русскими буквами, так как для английских у него морда лица неподходящая.
— Георгий Шавлович! — председатель горисполкома бросился к нам, вытирая лысину платком. — Что за самоуправство⁈ Какие учения? Какое закрытие рынков в разгар сезона⁈ У меня план горит! Люди арбузы вагонами отгружают!
— А начальник порта вообще грозился жаловаться на самый верх, — добавил сухой чиновник, поджимая губы. — Вы срываете график навигации из-за пары матросов, обожравшихся зеленого урюка!
Георгий Шавлович открыл было рот, но я не дал ему сказать ни слова. Времени на партийный политес у нас не было.
Я шагнул вперед, оттесняя секретаря обкома.
— Слушай меня сюда, товарищ председатель, — мой голос лязгнул. — Если ты сегодня не закроешь рынки, то через неделю твои арбузы будут жрать крысы на пустых улицах.
— Да ты кто такой⁈ — взвизгнул начальник порта. — Как ты смеешь…
— Я тот, кто будет лично паковать вас в чумные бараки, когда всё начнется, — я вперил в него свой фирменный, немигающий взгляд особиста. Взгляд человека, у которого есть право стрелять на поражение. — Холера Эль-Тор уже на территории Советов. Почитай медицинский справочник, если читать умеешь. Летальность без антибиотиков и капельниц будет колоссальная. Она уже в городе. Каждое судно, которое ты сейчас выпустишь из порта, понесет заразу вверх по Волге. До Волгограда, до Казани, до Москвы. И когда в Кремле узнают, что эпидемия пошла по стране из-за того, что ты, гнида канцелярская, трясся за свой график навигации… Знаешь, что с тобой сделает товарищ Андропов?
Чиновник побледнел. Фамилия председателя КГБ подействовала безотказно, как заклинание.
— Тебя расстреляют за саботаж и биологическую диверсию, — я чеканил слова, вколачивая их им в мозги. — И тебя, товарищ председатель, тоже. К стенке. По законам военного времени. Потому что эпидемия такого масштаба — это биохимическая война.
Кабан за моей спиной угрожающе хрустнул костяшками пальцев и хрипло добавил:
— А до стенки мы вам ноги переломаем. Чтобы не сбежали.
Эффект был достигнут. Чиновники, привыкшие к долгим согласованиям, докладным запискам и бюрократической возне, оказались абсолютно не готовы к такому прямому, бандитско-военному прессингу. Тем более, что второй секретарь обкома стоял рядом и молчаливо санкционировал этот беспредел.
— Ч-что делать? — дрожащим голосом выдавил председатель горисполкома, комкая в руках свой платок.
— Работать! — я развернулся к складам. — Поднимайте милицию. Жесткое оцепление периметра города. На вокзалах прекратить продажу билетов. Движение поездов отменить. Пассажиров поместить в здание вокзала на карантин.
Я повернулся к начальнику аптекоуправления, который всё это время тихо стоял в сторонке.
— Хлорная известь есть?
— Д-да, два вагона на запасных путях…
— Подгоняйте грузовики. С сегодняшнего дня поливальные машины должны мыть улицы не водой, а хлорным раствором. Вонь должна стоять такая, чтобы глаза слезились. Общественные туалеты, рынки, вокзалы — засыпать хлоркой сплошняком.
Я посмотрел на Георгия Шавловича. Он кивнул, его глаза горели решительным огнем. Он понял, что я взял управление кризисом на себя, и это снимало с него часть парализующей ответственности. Пусть и молодой пацан, но если так командует, то явно что-то понимает!
— Тетрациклин. Левомицетин. Физраствор. Выгребайте всё, что есть на складах, и развозите по больницам. Разворачивайте дополнительные койки в школах и спортзалах, — я раздавал команды пулеметной очередью. Мой мозг работал четко, извлекая из памяти протоколы биологической защиты. — И воду. Колонки на улицах отключить к чертовой матери. Оставить только централизованное водоснабжение и поднять уровень хлорирования до максимума.
— Люди же взбунтуются! Жара сорок градусов, а воды на улицах нет! — пискнул кто-то из свиты.
— Пусть лучше бунтуют живыми, чем молчат мертвыми, — отрезал я. — Всеобщее формирование. Никакого замалчивания, чтобы людям не приходилось додумывать и слушать сплетни. Прямое и чёткое информирование населения! В первую очередь информирование! А то начнётся всякое-разное, какое и до бунта легко может довести. Кстати, о бунте! Милиции выдать дубинки. Пресекать любые попытки мародерства или паники жестко и своевременно. Георгий Шавлович, вам нужно срочно связаться с военными. Нам понадобятся армейские палатки, полевые кухни и химзащита. Местных ресурсов не хватит. И прививки! Максимальные силы на прививки!
Я помнил время ковида. То самое время, когда недостаток информирования уносил жизни людей. Когда люди поделились на два лагеря: ковидники и антиковидники. Правда, последних со временем становилось всё меньше…
Маховик государственной машины, получив мощный пинок под зад, со скрипом, но начал раскручиваться. Мы носились по городу весь день. Кабан работал как живой бульдозер, расталкивая нерадивых кладовщиков и ускоряя погрузку хлорки. Я орал в телефонные трубки в кабинетах, ссылаясь на обком партии и невидимые московские инстанции, ломая саботаж на местах.
Ух, какой же я был грозный! Да если бы я захотел в тот момент, то мог бы и в КПСС вступить! Так кричать и ругаться на нерадивых партийных бонз мог только самоубийца. Либо человек, который обладает реальным багажом поддержки сверху.
К вечеру Астрахань изменилась до неузнаваемости.
В воздухе плотно повис едкий, режущий глаза запах хлора. Поливалки медленно ползли по улицам, оставляя за собой белесые, пенящиеся лужи. Милицейские патрули перекрыли выезды из города, разворачивая недоумевающих автомобилистов.
На железнодорожном вокзале началась давка и паника — поезда не уходили, люди штурмовали кассы, но натыкались на шеренги хмурых солдат.
Город закрыли. Мы успели захлопнуть крышку котла до того, как зараза расползлась по стране.
Но самое страшное только начиналось.
Когда мы с Георгием Шавловичем и Кабаном вернулись в обком, на столе секретаря разрывался телефон правительственной связи. ВЧ.
Георгий Шавлович поднял трубку. Лицо его осунулось.
— Да. Слушаю. Да, закрыли. По моей личной инициативе. Что?
Он долго слушал, прикрыв глаза рукой. Затем глухо ответил:
— Понял. Принимаем меры.