Положил трубку. Посмотрел на меня. В его взгляде не было больше ни высокомерия, ни снисходительности.
— Звонили из Москвы. Минздрав. Подтвердили Эль-Тор в Одессе, Керчи и Батуми. Там постепенно начинает расти паника. У нас… у нас за день поступило шестьдесят человек с тяжелой формой. В инфекционке не хватает мест.
Он налил себе полный стакан минералки, выпил залпом.
— Гена. Если бы мы не начали утром… завтра у нас были бы сотни. Ты спас этот город от бойни.
— Мы еще ничего не спасли, Георгий Шавлович, — я тяжело опустился в кресло. Спина гудела, ноги гудели. — Мы только выиграли пару дней. Сейчас начнется паника внутри кольца. Будут скупать продукты, будут пытаться прорвать оцепление по реке на лодках. Нам нужны жесткие карантинные зоны и ещё раз — информационный контроль. Никаких сплетен, только правда и ничего кроме правды!
И тут в кабинет, отстранив секретаршу, ввалился Шуруп. Он был весь мокрый от пота, глаза дикие.
— Генка! Генка, беда! — закричал он прямо с порога.
Я подскочил как ужаленный.
— Что со Светой⁈ Я же приказал не отходить!
— Да со Светой всё нормально! Она в комнате заперлась! — Витька судорожно хватал ртом воздух. — Я на кухню пошел им кипяток таскать… А там девчонки из их группы! Они вчера на рынок ходили, вяленой рыбы накупили с рук, у каких-то браконьеров… А сегодня… Две девчонки в обморок упали! Их рвет дальше чем видят, синие все стали! Скорую вызвали, а она не едет! Говорят, машин нет!
Мое сердце ухнуло куда-то в район желудка.
Инфекция прорвалась в периметр моей личной ответственности. В общежитие, где находилась Светочка.
— Кабан, за мной! — рявкнул я, срываясь с места. — Георгий Шавлович, пришлите скорую к общаге торгашей! Любой ценой! И бригаду дезинфекторов!
Мы вылетели из обкома, как три торпеды. Операция «Южный транзит» перешла в фазу ближнего боя. И в этом бою я не собирался терять своих людей.
Расстояние от обкома до общежития мы преодолели с такой скоростью, словно сдавали марш-бросок на краповый берет. Город вокруг нас стремительно погружался в пучину паники. Слухи в совке всегда распространялись быстрее любой заразы, обгоняя даже радиоперехваты. Люди на улицах уже не просто шли — они суетились, сбивались в кучки, испуганно перешептывались, косясь на проезжающие мимо поливалки, из которых щедро хлестал едкий раствор хлорной извести. Вонь стояла такая, что резало глаза, но сейчас этот химический смрад был единственным запахом, дающим надежду на выживание.
Мы влетели в фойе общежития торговых работников, едва не сорвав с петель тяжелую входную дверь. Внутри творился форменный ад. Сухая, как вобла, руководительница группы, которая еще утром смотрела на меня ледяным взглядом гестаповки, сейчас сидела на дерматиновом диване, обхватив голову руками, и тихо, монотонно выла. По коридорам метались перепуганные девчонки в халатах, кто-то рыдал в голос, кто-то судорожно собирал чемоданы, явно намереваясь рвануть на вокзал. Наивные. Вокзал уже был закрыт наглухо.
— Стоять!!! — гаркнул я так, что с потолка посыпалась побелка. Голос старого строевого командира, усиленный акустикой кафельного фойе, сработал безотказно. Метания прекратились. Девчонки замерли, испуганно уставившись на нас.
— Кабан! — я ткнул пальцем во входную дверь. — На пост! Никого не впускать и не выпускать! Кто дернется наружу — бей в челюсть без разговоров! Это карантин!
Серега, тяжело дыша, молча кивнул и своей необъятной тушей перегородил выход, скрестив на груди пудовые руки. Его зверская физиономия служила лучшим аргументом.
— Шуруп, где больные⁈ — я развернулся к Витьке, который бледной тенью жался у лестницы.
— На втором этаже, двадцать шестая комната… — лязгая зубами, пробормотал он. — Ген, они там синие все… Их полощет так, что страшно смотреть!
Я выхватил из кармана чистый носовой платок, щедро, от души плеснул на него из флакона одеколона «Шипр», который предусмотрительно прихватил еще в гостинице, и туго завязал на лице, закрывая нос и рот. Не бог весть какая защита от вибриона, но хоть что-то.
— Витя, бегом на кухню! Все чайники, все кастрюли на плиту! Кипяти воду нон-стоп! Сыпь туда соль и сахар, если есть! Электролиты нужны, мать вашу! Бегом, кому сказал!
Я взлетел на второй этаж, перепрыгивая через три ступеньки.
Я толкнул дверь плечом. Картина была классической, хрестоматийной для Эль-Тора. Две молодые девчонки лежали на кроватях, свернувшись в позе эмбриона. Кожа у них приобрела жутковатый цианотичный, синюшный оттенок, глаза ввалились, черты лица заострились. Организм стремительно, катастрофически терял жидкость. Еще несколько часов такого обезвоживания, и начнется гиповолемический шок, откажут почки, и привет апостолу Петру.
— Так, девочки, держимся, — я не стал к ним прикасаться, остановившись в дверях. — Скорая уже в пути. Сейчас главное — пить. По чуть-чуть, маленькими глотками.
Я оглянулся в коридор. На меня из-за угла испуганно таращились несколько соседок.
— Тазы, ведра есть⁈ Хлорка у кастелянши есть⁈ Живо тащите всё сюда! Засыпайте залитые места сплошняком! Близко не подходить, дышать через марлю! Руки после этого мыть с хозяйственным мылом до красноты!
Раздав спасительные пендели и запустив механизм самосохранения, я метнулся к двери с номером тридцать два. Дверь была заперта. Я громко, прерывисто постучал.
— Света! Это Гена! Открой!
Замок щелкнул, дверь приоткрылась на цепочку. Из щели на меня смотрел огромный, перепуганный глаз моей Светочки.
— Геночка… — она дрожащими пальцами скинула цепочку и буквально рухнула мне на грудь, уткнувшись мокрым лицом в рубашку. Ее колотило. — Там Люба с Галей… они умирают, да? Это чума⁈
— Отставить панику, — я крепко, до хруста прижал ее к себе, гладя по вздрагивающей спине. Теплое, родное тело в моих руках придало сил. — Это не чума. Это холера. Дрянь редкостная, но лечится, если вовремя начать. Ты правила соблюдала? Воду сырую пила?
— Н-нет… Только то, что твой Витя приносил, кипяток… Мы заперлись, как ты сказал.
— Умница. Золото мое. Значит так, сиди здесь и никуда не выходи. Вообще никуда. В туалет — только если очень сильно припрет, и после этого руки мыть кипятком с мылом. Я всё решу. Мы отсюда выберемся, обещаю.
Снизу, с улицы, донесся надрывный, тревожный вой сирены. Я выглянул в окно коридора. Повезло. Георгий Шавлович не обманул. К крыльцу, визжа тормозами, подлетел белый ПАЗик с красным крестом. За ним следом, тяжело переваливаясь на рессорах, тормознул крытый армейский брезентом грузовик.
Из ПАЗика выскочили люди в глухих прорезиненных костюмах химзащиты, противогазах и высоких резиновых сапогах. Выглядели они как марсиане, но именно так и должна работать эпидемиологическая бригада.
— Расступись! — заорал я в коридор, отгоняя любопытных. — Бригада работает!
Санитары с носилками быстро, без лишних слов поднялись на этаж. Они работали слаженно, как автоматы. Загрузили синих, полумертвых девчонок, накрыли их клеенкой и потащили вниз. Следом из грузовика потянулись суровые мужики с ранцевыми опрыскивателями за спинами.
— Работаем! Все по комнатам!
Началась заливка. Едкое, удушающее облако хлора и карболки поползло по этажам общежития. Запах был невыносимым, он обжигал слизистую, вызывая кашель и слезы, но это была необходимая санитарная очистка.
Я спустился в фойе. Кабан всё так же стоял на посту, наглухо перекрыв выход. Его физиономия была красной, он кашлял, но позицию не сдавал. Руководительница группы сидела в углу, раскачиваясь и бормоча что-то нечленораздельное про сорванный план повышения квалификации.
— Серега, отбой тревоги. Оцепление снимаем, — я похлопал его по плечу. — Здание теперь на официальном карантине. Вон, милиция подъехала.
И действительно, у входа уже топтались двое хмурых сержантов в форме, натягивая на лица марлевые повязки.
Мы вышли на улицу. Жара никуда не делась, но после хлорного ада общежития астраханский воздух показался мне нектаром.