Вопросов не было. Советский человек генетически, на подкорковом уровне привык подчиняться уверенной власти, которая говорит с ним языком приказов и расстрельных статей. Мужик в порванной майке злобно сплюнул, но от двери отошел. Толпа начала медленно, угрюмо, с глухим ропотом рассасываться.
— Работает, — с уважительным придыханием прошептал Кабан, не опуская монтировку. — Ну ты, командир, и гипнотизер.
— Это знание психологии масс, — я подошел к стеклянной двери и с силой забарабанил по ней кулаком.
Из глубины темного торгового зала, словно испуганная мышь из норы, вынырнул щуплый, лысеющий мужчина в помятом белом халате. Глаза у него за толстыми стеклами роговых очков бегали в панике.
— Открывай. Обком партии, — я прижал мандат к стеклу.
Мужик дрожащими руками зазвенел ключами, скинул дужку замка и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы мы смогли протиснуться внутрь, после чего моментально запер ее снова.
В аптеке пахло камфорой и валерьянкой.
— Товарищи… товарищи уполномоченные! — залепетал заведующий, вытирая лысину влажным носовым платком. — Слава богу, вы приехали! Меня бы убили! Разорвали бы на куски! Но я вам клянусь, у нас ничего нет! Тетрациклин, левомицетин — всё вывезли еще в обед по разнарядке облздрава! До последней ампулы!
Я неспешно прошелся вдоль пустых стеклянных витрин. Заложил руки за спину.
— Как ваша фамилия, уважаемый? — ласково поинтересовался я.
— З-зильберман. Аркадий Борисович…
— Так вот, Аркадий Борисович. Я сейчас не буду с вами играть в кошки-мышки. У меня в изоляторе заперты два десятка девчонок-комсомолок, и если хоть одна из них сдохнет от обезвоживания из-за того, что вы припрятали левую партию таблеток для своих барыг, я лично, своими руками, засуну вам в горло вон ту стеклянную колбу, — я ласково улыбнулся, но от этой улыбки аптекарь посерел. — Кабан, шмонай подсобку. Вскрывай всё, что заперто.
— Понял! — Серега радостно хрустнул шеей и двинулся к служебной двери, поигрывая монтировкой.
— Не надо! Стойте! — взвизгнул Зильберман, бросаясь наперерез Кабану и повисая у него на руке. — Товарищи, умоляю! Это бронь! Это неприкосновенный запас! Звонил Иван Ильич из горисполкома, приказал отложить для нужд госаппарата! Меня же в тюрьму посадят!
— В тюрьме, Аркадий Борисович, кормят макаронами с котлетами и там пока холеры нет, — философски заметил я, отодвигая его в сторону. — Так что считайте, что я вам жизнь спасаю. Показывайте закрома Ивана Ильича.
В тесной, захламленной подсобке, под ворохом старых списанных халатов и картонных коробок из-под гематогена, обнаружился аккуратный, перетянутый шпагатом деревянный ящик. Я подковырнул крышку.
Мой внутренний интендант ликующе потер руки. Внутри, ровными рядами, лежали заветные картонные пачки. Тетрациклин. Левомицетин. Фталазол. Фуразолидон. И несколько тяжелых коробок с ампулами хлорида натрия и глюкозы. Этого хватило бы, чтобы вылечить небольшую деревню. Аппарат горисполкома, видимо, планировал пережить эпидемию с максимальным комфортом.
— Выписывай накладную, — я бросил аптекарю блокнот. — Пиши: изъято в фонд Чрезвычайной противоэпидемической комиссии. Ордер я подпишу. И молись, чтобы я не рассказал Георгию Шавловичу о вашей тайной с Иваном Ильичом кооперации.
Зильберман, дрожащими руками, роняя ручку, выписал требуемую бумагу. Кабан, кряхтя от натуги и удовольствия, взвалил ящик на плечо.
— Служу трудовому народу, командир, — хохотнул он, вынося бесценный груз в УАЗик.
Теперь перед нами стояла следующая, не менее сложная тактическая задача: как передать медикаменты в наглухо закрытое, оцепленное внутренними войсками общежитие, не вступая в прямой физический контакт и не нарушая карантинный периметр. Второй раз за день меня вряд ли пропустят.
Мы подъехали и остановились поодаль. Затем пошли к зданию общаги не с парадного входа, где маячили срочники с карабинами, а с глухого торца, заросшего кустами дикой акации. Смеркалось, тени удлинились, играя нам на руку.
Я подошел к стене под нужным рядом окон. Запрокинул голову. Второе окно слева на втором этаже. Свет там не горел, но створка была приоткрыта.
Я сунул два пальца в рот и издал резкий, прерывистый свист с переливом.
Через десять секунд в темном окне показался лохматый силуэт Витьки. Он свесился вниз, вглядываясь в сумерки.
— Витя! — вполголоса крикнул я. — Это Гена! Веревка есть⁈ Простыни свяжи, живо! И ведро привяжи! Только тихо, чтобы конвой на входе не спалил!
Голова исчезла. Минуты две стояла тишина, затем из окна, как гигантская белая гусеница, поползла вниз гирлянда из связанных узлами казенных простыней с клеймом Минторга. На конце болталось оцинкованное ведро.
Ведро глухо стукнулось о землю. Я мгновенно подскочил к нему. Достал из кармана заранее подготовленный пакет с таблетками: с десяток пачек тетрациклина, левомицетин, несколько пузырьков с йодом. Бросил всё это на дно.
Затем вытащил сложенный вчетверо листок бумаги, на котором еще в кабине УАЗика корявым почерком написал подробнейшую инструкцию.
— Витя, слушай внимательно! — я дернул за простыню, давая сигнал на подъем. — В ведре антибиотики и йод! Если у кого-то начинается рвота и понос — сразу две таблетки тетрациклина! И дальше по инструкции на бумаге!
Ведро медленно, рывками поползло вверх.
— Ген! — донесся сверху испуганный шепот Шурупа. — У нас тут проблема! Девчонки, которых увезли… ну, Люба и Галя… у них подтвердили. Врачи приходили, брали мазки. У нас тут паника, Ген! Они все плачут!
— Отставить панику! Ты мужик или кто⁈ — рявкнул я снизу. — Слушай мою боевую задачу! Физраствора у вас нет, капельниц тоже. Если кто-то начинает сохнуть, делаешь раствор сам! На литр кипятка — ложка соли, пол-ложки соды и четыре сахара! Запомнил⁈
— Соль, сода, сахар! Запомнил!
— Поить каждые десять минут по глотку! Свете дай таблетку тетрациклина прямо сейчас, для профилактики! И себе тоже в рот закинь! Как она⁈
Из окна, рядом с вихрастой головой Витьки, показалось бледное личико моей Светочки. Она перегнулась через подоконник.
— Геночка! Я в порядке! Мы всё делаем, как ты сказал! Мы всё хлоркой залили!
— Держись, родная! — у меня непроизвольно сжалось горло. Видеть ее там, в этой клетке со смертью, было физически больно. — Завтра утром буду у ваших окон! Всё будет хорошо!
Ведро скрылось в окне. Створка захлопнулась. Я постоял еще секунду, вглядываясь в темный фасад кирпичного здания, а затем резко развернулся и пошел к машине.
— Ну всё, Серега. Программу-минимум мы выполнили, — я хлопнул дверцей УАЗика, заводя мотор. — База обеспечена. Медикаменты заброшены. Теперь нам надо возвращаться в гостиницу.
Астраханская ночь окончательно вступила в свои права. Город, обычно гудящий весельем и музыкой в это время, был мертв. Изредка тишину разрывали сирены неотложек, уносящих новые жертвы в переполненные инфекционные бараки. Мы ехали в молчании. Кабан хмуро курил в приоткрытое окно, я вцепился в руль, прокручивая в голове варианты развития событий.
Гостиница «Астраханская» встретила нас гробовой тишиной. Администраторша дремала за стойкой, но при виде наших красных повязок и суровых лиц мгновенно вытянулась в струну.
Мы поднялись в свой номер на третьем этаже. Я провернул ключ в замке.
В номере было темно, горел только тусклый торшер на столе. Давид, сжавшись в комок, сидел в глубоком кресле, обхватив колени руками. Услышав скрип двери, он подскочил на месте, и я увидел, что парнишка реально напуган до смерти. Южный, тепличный мальчик, сын влиятельного папы, впервые в жизни оказался в ситуации, где статус и деньги не гарантировали ровным счетом ничего.
— Гена… Сергей… Вы вернулись… А я решил к вам приехать! — он сглотнул, глядя на нас безумными глазами. — Я тут радио слушал местное. Там говорят, чтобы никто из домов не выходил… Что воду пить нельзя… Дядя звонил. Сказал, что город на военном положении. Гена, мы здесь умрем?