Ближе к двум часам дня, после изнурительной борьбы, когда с парней уже сошло семь потов, а коленвал так и не поддался, в рядах наметился бунт.
— Да ну его в качель! — Кабан в сердцах швырнул ключ на брезент и вытер потное лицо грязным рукавом. — Закис намертво! Тут автогеном резать надо. Всё, Мордов, концерт окончен. Не заведем мы его.
Я посмотрел на тяжело дышащих, измотанных парней. Пора было применять главное оружие. Тактическое кулинарное вмешательство.
— Перекур пятнадцать минут, — скомандовал я. — Витя, тащи дрова.
Я подошел к заранее сложенному очагу из кирпичей, над которым висел походный котелок литров на десять. Запалил огонь. Вода в котелке уже была готова.
Пока бригада Кабана, тяжело дыша, курила в сторонке и с ненавистью косилась на неподдающийся двигатель, и с не меньшей ненавистью на меня — я начал священнодействовать.
Сначала в кипяток отправились две крупные, нечищеные луковицы в золотистой шелухе и пучок кореньев петрушки. Затем — щедрая горсть черного перца горошком, того самого, от Эдика-Америки. Вода забурлила, принимая в себя ароматы специй. Следом в котел полетели хвосты и голова горбуши — для наваристой, чуть липкой базы. Картошечка, лаврушечка, морковка…
Минут через двадцать я шумовкой выловил разваренные остатки и торжественно, на глазах у завороженно наблюдающих механиков, опустил в прозрачный, янтарный бульон куски благородной, нежно-розовой нерки.
Воздух над пустырем изменился. Едкий запах бензина и старой смазки отступил под натиском густого, сладковато-пряного аромата царской ухи. Когда я бросил в котел крошечную щепотку шафрана и влил рюмку настоящей водки «для кристаллизации», Кабан издал звук, похожий на стон раненого лося.
— Гена… — хрипло позвал он, незаметно для себя перейдя на уважительное имя. — Брат. Оно когда готово будет? У меня аж желудок к позвоночнику прилип.
— Будет готово ровно в тот момент, когда вы провернете этот чертов коленвал и выставите зажигание, — безжалостно отрезал я, помешивая варево деревянной ложкой с длинной ручкой. — Еда ждет победителей. А лузеры могут идти в столовую, там тетя Тоня синие макароны с комбижиром на тарелку шлёпнет.
Этого оскорбления бригада не стерпела. С утробным рыком четверо здоровенных парней бросились к двигателю. Они работали так, как не работали стахановцы. В их движениях появилась ярость, умноженная на первобытный голод.
К трем часам дня невозможное случилось. Коленвал, обильно политый керосином, тормозной жидкостью и матерными заклинаниями, сдался с противным скрипом. Поршни с новыми кольцами, выбитые Шурупом на складе, со смачным чавканьем вошли в очищенные цилиндры. Головка блока легла на место, и Кабан лично, с нежностью сапера, протянул шпильки динамометрическим ключом.
Без пятнадцати три я, не испачкав даже манжет рубашки, подошел к собранному агрегату. Витька Шуруп, черный от мазута, как шахтер после смены, дрожащими руками подцепил провода от старого аккумулятора к катушке. В бутылке из-под водки, примотанной изолентой к радиатору, плескался бензин, напрямую соединенный с карбюратором.
— Ну, с Богом, — выдохнул я.
Я замкнул контакты на втягивающем реле стартера отверткой.
Стартер натужно взвизгнул, провернул тяжелый коленвал раз, другой… Двигатель кашлянул, выплюнул из коллектора облако сизого дыма, чихнул в карбюратор и вдруг… подхватил.
Он затарахтел. Сначала неровно, с перебоями, троя и содрогаясь на подвесах, но с каждой секундой всё ровнее и увереннее. Старое железное сердце, которому Залихватов подписал смертный приговор, забилось, оглушая пустырь басовитым рыком.
— Работает!!! — дико заорал Шуруп, подпрыгивая на месте. — Етить твою мать! Работает!
Бригада Кабана стояла кругом и смотрела на трясущийся ЗИЛовский мотор так, словно они только что своими руками запустили ракету на Марс. В их глазах светилось неподдельное, чистое рабочее счастье.
Я удовлетворенно кивнул, бросил отвертку на брезент и подошел к котлу.
— Отбой боевой тревоги. Мойте руки, пролетариат. Банкет объявляю открытым.
К тому моменту, когда в гаражах ПТУ начали собираться проверяющие, на нашем пустыре царила атмосфера первомайской маевки. Пятеро измазанных механиков сидели на деревянных ящиках, благоговейно орудуя алюминиевыми ложками. В их тарелках плескалось золотистое чудо кулинарии. Куски нежнейшей нерки таяли во рту, пряный бульон согревал кровь, а шафран оставлял долгое, благородное послевкусие.
Две рюмки чая ребята уже употребили. Одну сначала, вторую во время. Блаженство разливалось на чумазых лицах, как мартовское половодье по земле.
Я сидел на пустом ведре чуть поодаль, перебирая струны старой, потертой гитары. Пальцы привыкали к жесткому металлу, высекая из инструмента первые аккорды.
— Is there anybody going to listen to my story… — тихо, с хрипотцой, подражая Джону, запел я, переводя текст на ходу для своих благодарных слушателей:
— Кто-нибудь послушает мою историю… О девушке, что пришла в мою жизнь…
Кабан, зачерпнув очередную ложку ухи, замер с закрытыми глазами.
— Душевно поешь, Мордов, — пробасил он с набитым ртом. — И уха… мировецкая. Я за такую уху тебе на дипломный проект лично движок от «Чайки» соберу.
После одной песни были спеты ещё три. Ребята разомлели, закурили. Идиллия была нарушена грубо и бесцеремонно.
Кусты сирени зашуршали, и на поляну вывалилась официальная делегация. Впереди вышагивал комсорг Артур Залихватов, раскрасневшийся от предвкушения расправы. За ним тяжело ступал мастер Иван Степанович. А замыкал процессию участковый, старшина Сидорчук — крепкий, усатый мужик с пудовыми кулаками, в идеально сидящей форме с колодками медалей за Великую Отечественную.
— Ага! Попались! — торжествующе взвизгнул Артур, указывая пальцем на нашу живописную группу. — Распитие спиртных напитков на территории училища! Во время Ленинского субботника! Саботаж и разложение! Товарищ старшина, фиксируйте!
Сидорчук нахмурил кустистые брови, надвигаясь на нас как линкор на шлюпки. Кабан и его ребята инстинктивно вжали головы в плечи — участкового в районе уважали до дрожи в коленках. Шуруп попытался спрятаться за пустую бочку.
Я неспешно отложил гитару на перевернутый ящик. Поднялся. Одернул рубашку. И шагнул навстречу старшине милиции.
Выступил, чеканя шаг. Ровно за два метра до Сидорчука я остановился, вытянулся по стойке «смирно», так, что хрустнули позвонки, и вскинул подбородок.
— Товарищ старшина! Комсомольская бригада в составе шести человек успешно завершила выполнение повышенного обязательства к столетию Владимира Ильича Ленина! — мой голос, усиленный командирским металлом, ударил по барабанным перепонкам присутствующих. — Двигатель ЗИЛ-164 для подшефного колхоза восстановлен из капитально неисправного состояния, запущен и готов к эксплуатации! Спиртные напитки отсутствуют, личный состав принимает горячую пищу в соответствии с уставом и… нормами котлового довольствия! Докладывал бригадир Мордов!
В повисшей тишине было слышно, как вдалеке чирикнул какой-то шальной воробей. Похоже, он со всеми вместе охренел от того, что я объявил себя бригадиром.
Сидорчук, прошедший пехотные мясорубки сорок четвертого, остановился как вкопанный. Его рука, рефлекторно отреагировавшая на идеальный, уставной рапорт старшего по званию (а тон у меня был именно такой), дернулась к козырьку фуражки.
Он вовремя спохватился, но в глазах старого солдата мелькнуло абсолютное, непередаваемое смятение. Он смотрел на восемнадцатилетнего пацана, а видел перед собой кадрового офицера.
Иван Степанович, стоявший позади, шумно выдохнул, глядя на тарахтящий на подвесах двигатель.
— Да ну… быть того не может, — прошептал мастер, подходя к ЗИЛу как к привидению. Он потрогал горячий блок цилиндров искалеченной рукой. — Завели… Собрали из пепла! Охренеть, растудыть мою качель!