Биография Пауля фон Гинденбурга была во многом характерной для старого военного, служаки до мозга костей. Родился будущий генерал в городе Познань, окончил кадетский корпус, а затем в восемнадцатилетнем возрасте был определен в пехотный гвардейский полк. Принимал участие и отличился в австро-прусской, а также Франко-прусской войне. Участвовал в церемонии провозглашения Германской империи в Версальском дворце в тысяча восемьсот семьдесят первом году. После войны Гинденбург учился в Военной академии, затем был определен в Генеральный штаб, где служил под началом фельдмаршалов Мольтке, Вальдерзее, Шлиффена... Еще в восьмидесятых годах девятнадцатого века, находясь в Кенигсберге, работал над планом обороны Восточной Пруссии в случае вторжения русских войск. И вот теперь ему представилась возможность на практике показать правоту своих расчетов в отношении русских.
– Все детали, господин генерал, у меня готовы, прошу. – С этими словами полковник протянул ему черную папку с тисненным на ней орлом.
– Хорошо, мы это обсудим, – кивнул фон Гинденбург. – В целом я согласен.
– Не желаете ли кофе, господа? – Вслед за этими словами хозяина кабинета на стол был водружен поднос.
Генералы, попивая ароматный напиток, продолжали обсуждение плана и всей текущей ситуации. За окном слышались шаги колонны, проходившей через площадь.
– Вот они, наши немецкие солдаты, – удовлетворенно кивнул за окно командующий. – Я не сомневаюсь в том, что в этой войне мы поставим наконец точку. Жирную и окончательную.
– Все зависит от нас, господин генерал, – усмехнулся Диркер. – Именно от наших действий.
Глава 11
Так внезапно остановившийся на дороге немецкий обоз теперь включал в себя из «оригинального состава» всего одного человека – лейтенанта. Русские офицеры, успешно отправившие кайзеровцев на тот свет, теперь совещались – как же быть дальше? Они снова были в полном составе, оставшиеся в лесу присоединились к трио, совершившему этот дерзкий налет.
– Да о чем тут говорить! – горячился корнет Сурхайнов. – Надо выполнять свою задачу и не забивать голову лишними сомнениями. Сомнение – первый враг делу.
Офицер горел желанием действовать. Происходивший из кавказских горцев, Мурад Сурхайнов был типичным сыном своей земли. В полку его знали как человека доброго, отзывчивого, но чрезмерно горячего. Доброта его иногда граничила с наивностью, когда у товарища были проблемы, он готов был отдать последнее. Но в случае чего-то, хоть отдаленно затрагивающего его честь, офицер преображался так, что становиться у него на пути никому не рекомендовалось.
– Вас послушать, корнет, так мы должны лететь в пекло очертя голову, – усмехнулся прапорщик Несмеянов. – Я желанием погибнуть совсем не горю. В трусости, я надеюсь, меня никто не упрекнет, но вот действовать надо осторожно. Не для того мы здесь, чтобы банально ввязаться в стычку на вражеской территории и погибнуть, даже и не начав то дело, для которого здесь и находимся.
Павел Несмеянов, будучи человеком тонкой душевной организации, являл собой пример человека всесторонне развитого и образованного. Наша «ходячая энциклопедия» – так ласково называли его в полку. Будучи поэтом, художником, музыкантом, зная шесть языков, прапорщик обладал какой-то удивительной способностью убедить кого угодно в чем угодно. Но только не Сурхайнова.
Мнений по поводу того, как же им лучше поступить, возникло на удивление много. Однако большинство из них было либо слишком трудными, либо рискованными и маловыполнимыми. Поручику даже пришлось поспорить на предмет того, что риск – вещь, конечно, хорошая, но не всегда он, особенно лишний, к месту.
– Господа, я думаю, что мы поступим следующим образом, – наконец принял решение поручик, – нам следует переодеться в немецкую форму и согласно сопроводительным документам следовать к танку. Это не должно вызвать никаких подозрений у немецких патрулей. А уж мерзкий запах этого... керосина наверняка отобьет желание заниматься у них детальной проверкой. Если уж представился такой случай, то мы должны использовать его максимально.
– Согласен, – кивнул Булак-Балахович. – В нашем случае это единственно верный шанс. Не люблю я высоких и банальных выражений, но это – просто подарок судьбы. Проникнуть, так сказать, в логово зверя в его же шкуре! Очень даже неплохо. Ну, что ж – будем подбирать себе одежку. Один из кандидатов на тот свет, как мне помнится, был очень близкой ко мне комплекции.
– А я видел подходящий мне размерчик, – потер руки Кочнев.
За последующие полчаса отряд принял вполне немецкий вид, ведь до этого, в отличие от отряда прапорщика, мужчины были в простых полевых гимнастерках без всяких знаков отличия. «Преображение» сопровождалось веселыми шутками и смехом. По окончании процедуры Булак-Балахович стал лейтенантом, а Голицын – обер-лейтенантом.
– Ну, как я выгляжу? – поинтересовался Спицын у товарищей.
– Что можно сказать – настоящий тевтонский рыцарь! Вот только нос...
– А что – нос?
– Не арийской формы, – уточнил Несмеянов. – В форме одного земляного овоща.
– Это ты про картофель? – подключился к разговору подошедший Кочнев.
– Вот именно! – последние слова потонули во взрыве хохота. – И вообще, господа, нас понизили в званиях.
– Да тише вы, черти! – попытался приструнить разошедшихся товарищей Булак-Балахович. – Так нас живо тевтоны учуют.
– Ну, хорошо, это все понятно. Но вот что мы будем делать с пленным? – к Голицыну подошел хорунжий Зимин, который уже принял совершенно немецкий вид. – На кой черт он нам сдался? Да и вообще... утопит он нас. Одним словом, лишняя обуза.
– Возьмем с собой, – сказал офицер, окинув взглядом пленного. Тот, словно поняв, что речь идет о нем, впился глазами в поручика, словно магнетизируя его. – Глядишь, он нам еще и пригодится.
– А если попытается сбежать или предупредить своих? – не сдавался Зимин.
– Я ему сбегу! – с многозначительным видом провернул барабан нагана Булак-Балахович.
Пленный кайзеровец мрачно, с презрительным и в то же время полным страха выражением лица глядел на преобразившихся русских офицеров. Он, конечно, отдал бы сейчас все, чтобы исчезнуть отсюда, но сделать это не было никакой возможности. Приходилось покориться и выжидать удобного момента.
Теперь оставалось «убрать» место происшествия, перед тем как отправиться в путь. Сама местность идеально подходила для того, чтобы спрятать концы в воду. Находившееся рядом болото и стало последним пристанищем для порубанных немцев. Выполнив черную работу, офицеры присели отдохнуть.
– Да, видик у нас соответствующий, – критически осмотрев товарищей, произнес прапорщик Несмеянов.
– А что же вы хотели? Настоящие обозники, замызганные и неопрятные, – ответил Лихарев, счищая с рукава кусок болотной грязи. – Хотя почиститься все же надо.
– Мрачное место стало братской могилой для тевтонов, что ни говори...
– А где вы видели подобное место веселым? По мне, так самая пышная гробница – дерьмо, – театрально взмахнул рукой Лихарев. – Не все ли равно, где лежать? Поверьте, вас в свое время это уже нисколько не будет волновать и заботить. Тем более что более идеального места для сохранения бренных остатков, чем такая вот трясина, и не придумать. Здесь можно пролежать до второго пришествия. Вот, кстати, была история: во время осушения Пинских болот нашли нашего брата-гусара. Он утонул в трясине в тысяча восемьсот двенадцатом. Трясина, топь, полное отсутствие кислорода – и в результате сохранился, как огурчик. Сам не видел, но мне рассказывали люди, внушающие доверие.
– Господа! – произнес хорунжий Кочнев. – На войне, конечно, как на войне, однако я предлагаю закусить. Тем более что кроме провианта я нашел и вино.
– Вино? Неужели? – вскинулся Алексеев.