– А вот мой – вырви-глаз.
– У него не берите, мой табачок продирает до самых пяток.
Угостившись из протянутого к нему кисета, унтер ловко свернул цигарку.
– Я ведь до войны служил-то на границе, – приятным басом проговорил он, окинув взглядом слушателей. – Ну, а что такое граница, вы хоть знаете?
– Ну, а чего тут знать-то? – пожал плечами Лепехин. – Одна страна заканчивается, другая начинается.
– Начинается! Хе! – передразнил его унтер. – Поглядел бы я на тебя, куга зеленая, окажись ты на границе. Это ведь тебе не на фронте – стрелять в белый свет, как в копеечку. Вот мы сейчас с секретной целью во вражеском тылу находимся. А тогда ведь тоже служба вроде этой была. Ты, стало быть, на своей территории находишься, немец – на своей. А между нами контрабандисты и шныряют. Они ночью пробираются, а твое дело, значит, – сцапать их с поличным. Ночные дозоры, секреты, сторожи – чего только не бывало.
– Ну, а язык тебе на что немецкий?
– Как на что? – рассердился унтер. – Для того чтобы успешно границу охранять, мало сиднем сидеть. Вот был у нас на заставе тогда капитан Тимофеев – добрейшей души человек к солдатам. А с нарушителями был строг – не приведи Господь! Так вот он, бывало, говаривал: нарушение мало остановить – его надо предупредить. А что это значит?
– Что?
– Работа с местными – вот что. Причем как со своими, так и с теми, кто живет на той стороне границы. Вот тут уж без знания немецкого никак не обойтись. Ну, а у меня с малолетства к языкам талант имелся. Сосед у нас был, татарин, с его детьми я и игрался. И вот годика за три татарский язык выучил – только держись! Да, а на границе чего я тогда только не навидался! Городишко-то у нас был маленький, совсем даже захудалый, а такого ни в одном театре не увидишь.
– А ты сам-то в театре бывал? – иронично поинтересовался Сеченов.
– Ну, я, разумеется, не бывал, ваше благородие, – смутился унтер. – Так ведь я не об этом. Вот, к примеру, едет через границу господин. Солидный такой мужчина, плотный... с усиками. Одет, прямо сказать, с иголочки, одеколоном от него на версту пахнет, да. А среди вещичек у него смотрю – коробка с селедкой. Какого дьявола, думаю, ему селедку-то через границу пихать? Тем более что душок от нее пошел. Здесь надо обязательно поглядеть, что к чему. Беру я, значит, в одну руку эту самую селедку, а в другую ножик. Господин – в крик! Я, говорит, жаловаться на тебя буду, ты, говорит, мерзавец, за решеткой окажешься быстрее, чем я эту границу перееду. Кричит, надсаживается. Красный как рак стал.
– Ну, а ты чего?
– А я, стало быть, никакого внимания, – продолжил рассказ унтер, хитро поглядывая на слушателей. – Ошибусь, думаю, значит, так мне и надо. А сам селедке этой брюхо распарываю. И не прогадал!
– А чего ж там было-то?
– Чего? Камешки там, бриллианты, вот чего!
– Ну?
– Вот тебе и ну... Таким, значит, образом и учились распознавать. Граница, одним словом. Однако, ребята, таких историй у меня – море, а дело надо делать.
Через десять минут унтер Шестаков, еще раз проинструктированный прапорщиком, отправился на разведку. Вскоре его силуэт скрылся за деревьями. Сеченов, возвращаясь к костру, тихо шел по шуршащей под ногами траве. Окрестности постепенно тонули во мраке, в темном небе зажглись первые звезды. Усевшись на разостланную попону, офицер задумался.
– А вот еще... – зашевелился, не выдержав, еще один любитель поточить лясы. Солдат по фамилии Глазьев был призван из-под Астрахани. Происходил он из потомственных грузчиков и уже успел рассказать о том, что «и дед, и прадед – все были волжскими грузчиками». Выглядел он тоже под стать своей профессии – кряжистый, мускулистый, с широкой спиной и могучей шеей.
– Расскажу я вам, братцы мои, историю, – неторопливо, обводя всех пронзительным взглядом, сказал солдат. – История, что со мной случилась, тоже не абы какая. И хоть камешков там никаких не было, однако рассказать есть что.
– Ну, не тяни, рассказывай! – послышались голоса вокруг.
– Так вот, произошло это в одиннадцатом году. Тогда мы из Астрахани были в Нижнем, на ярмарке, значит. Не приходилось кому на ярмарках тамошних бывать когда?
– А чего? Мало ли ярмарок где проходит? – пожал плечами Сивоконь. – И чего там такого, в твоем Нижнем? Я, к примеру, там не бывал, ну и что там особенного?
– Особенного! Хе! – передразнил его Глазьев. – Таких ярмарок, как в Нижнем, нигде больше на свете нет. Это ж за день не обойти! Я даже говорить об этом не буду, пока сам не поглядишь, то и представить нельзя, да... Но я ведь не о том. Продали мы, значит, арбузы, воблу тоже сбагрили, и получил я денежки. Ну и кое-какую коммерцию мы с ребятами сварганили, да очень удачно. Поработал, как говорится, на славу, а теперь отдохнуть желаю! – встряхнул головой солдат. Он заулыбался, вспоминая былые годы.
– Ну, и что дальше-то было?
– А вот слушай. Встретил я на рынке цыганку. Эх, и девка же была – как сейчас вспомню, аж оторопь берет! – зажмурился рассказчик. – Золотая, одним словом, девка. Все при ней – и здесь, и здесь... Ну, я вокруг нее вьюсь, как пчела вокруг меда.
– А она-то что?
– Так и она тоже... Уж на что, казалось бы, цыганка, а втрескалась в меня по уши. Ну, это мне вначале казалось. Неделя, одним словом, пролетела, словно в тумане, – кабаки, рестораны и все в таком же духе. Все, что было у меня, как ветром из карманов выдуло. Короче говоря, расстались мы с ней. И просил я ее остаться – она ни в какую. Ну, понятно, что с меня взять – гол как сокол. Хотя, конечно, ежели бы я тогда за ум взялся – возможности были наверх выбраться... Только вот на прощанье пристал я к ней как банный лист. Погадай, говорю, мне, Зара. Так ее, значит, звали. А она руку мою взяла, поглядела и говорит: не буду я тебе гадать. Но все ж таки упросил я ее. Она мне, значит, и говорит: ждет тебя война большая, и пули вокруг тебя летать будут, как капли в дождь. И будет у тебя в самом начале войны случай, когда все товарищи твои полягут насмерть, а ты один в живых останешься. А вот что далее с тобой случится, об этом я тебе, Николай, не скажу, как ни проси.... Какая война, думаю я себе, что за товарищи полягут? Кто ж тогда о войне скорой представление имел? Только вот так оно и случилось, как Зара мне и говорила.
– А что случилось-то? – поинтересовался голос в темноте.
– Как фронт на запад двинулся, пошли мы заставу германскую снимать. Неудачно тогда все пошло, вкривь и вкось с самого начала. Попали в засаду, всех побило – из пулемета посекли. На мне, ребята, ни царапины. Одиннадцать человек убитых, ни одного раненого, и я – живой. Вот оно как! – торжественно глянул Глазьев на слушателей.
– Бывает... – заключил Прокопенко.
– Ну, а эту цыганку, как ее... Зару-то ты встречал потом когда?
– Не приходилось.
Прапорщик, слушая вполуха солдатские истории, усмехнулся и, обхватив руками колени, уставился на пламя костра. Искры летели вверх, угасая и тотчас сменяясь новыми. Пламя бросало неровные блики, выхватывая из темноты лица солдат. Прапорщик провел по ним взглядом. Вот здоровенного телосложения белобрысый Глазьев, примолкший после того, как окунулся в воспоминания. Вот, подперев щеку рукой, вздыхает Заяц, пскович, находящий общий язык с любой, даже самой свирепой и дикой лошадью. Чуть дальше – Былинкин, уроженец Екатеринославщины, со свежим шрамом на щеке, еще не зажившим после сабельного удара...
С этими людьми ему предстоит еще немало пройти по чужим дорогам, чреватым самыми разными неожиданными поворотами. И кто знает, чем закончится их путешествие...
Мягкая ночная роса ложилась на траву, смешанные запахи разных трав плыли во влажном воздухе болота. Звякала тренога, доносился топот и фырканье лошадей. В ночи слышался протяжный свист какой-то птицы.
Так прошел час, два, три, наступило утро. Все расчетные сроки вышли, но Шестаков так и не появился. Всеми высказывались разные предположения, но легче от них не становилось. Что стало с унтером, можно было гадать, однако выходило так, что теперь оставалось идти без разведки. Но это – следующей ночью.