– Никак нет, – улыбнулся часовой, довольный тем, что офицер снова ошибся. – Я пчеловод.
– Неужели? – покачал головой Голицын, продолжая разыгрывать роль весельчака. – Вот уж никогда бы не подумал. Как все-таки обманчива внешность.
– Я сам из Баварии, – рассказывал часовой, хитро поглядывая на офицеров. – Деревня моя рядом со швейцарской границей. Там у нас Альпы. Леса, луга... Наша семья издавна пчел разводит. Вот мед мы и продаем. У нас огромная пасека.
– Смотри ты, – протянул поручик. – Как это там в стихотворении было: малютки-медовары... ну и так далее. Ну что ж, стой здесь и смотри в оба.
С этими словами он выразительно посмотрел на полковника Диркера.
– Да, – скрипучим голосом подтвердил тот. – Смотри в оба.
– Есть! – вытянулся баварец.
Все трое вошли в башню. Вверх уходила узкая винтовая лестница.
– Прошу, господа! – радушно пригласил поручик, указывая рукой вперед. С недовольной гримасой Диркер вздохнул и, взявшись за поручень, стал карабкаться вверх. За ним начали подниматься остальные.
За вошедшими с лязгом захлопнулась массивная железная дверь.
Глава 36
Уже давно позиционная война перестала быть мишенью для острот некоторых акул пера, вначале изгалявшихся над войсками обеих воюющих сторон, надолго засевшими в окопах. Постепенно все вошло в свое русло, и многие пришли к пониманию, что войнам двадцатого века не обязательно присущи лихие кавалерийские атаки и генеральные сражения, сразу определяющие если не весь ход военной кампании, то хотя бы важную ее часть.
На немецких позициях, вплотную примыкавших к небольшой речушке, причин для беспокойства пока не было никаких. Солдаты от вынужденного бездействия за несколько дней расслабились и даже успели облениться.
Вчера сюда прибыло пополнение. Пустые места на нарах, оставшиеся после того, как русская артиллерия сделала свое дело – пробила брешь в рядах борцов за Великую Германию, – теперь были снова заполнены. Несмотря на то что часть из них составляли уже видавшие виды вояки, переведенные из других частей, в основном это была зеленая молодежь, еще не нюхавшая пороху. Прибыли эти желторотые юнцы с фронтовых пересыльных пунктов, работавших бесперебойно и точно как часы, отправляя на передовую все новые и новые партии кандидатов на тот свет.
Одним из главных на войне является «продовольственный вопрос» и когда начнется бой. Об этом чаще всего думает солдат. Если разобраться, то его жизнь, особенно на передовой, проходит и крутится вокруг подобных вещей. Ничего удивительного нет в том, что солдату, по большому счету, не важно, что же сейчас происходит, так сказать, в мировом масштабе. Он обычно мало интересуется тем, что же творится в нескольких сотнях километров от него самого, не говоря уже о каком-то другом фронте, будь то Северо-Восточный или Юго-Западный. Его касается только то, что делается сегодня и будет происходить завтра именно на «его» участке фронта. Ему жизненно важно знать, когда начнется вражеское наступление и когда наконец появится полевая кухня.
Именно сейчас и был такой случай на позициях – время ужина. Толстый повар, явно не страдавший от недостатка калорий, готовился выдавать каждому полагающуюся порцию. Одетый в белоснежный халат и такой же колпак, он с важностью короля возвышался над всеми, стоя у полевой кухни. У котла, издающего приятный запах, уже выстроилась солидная очередь желающих подзаправиться. Здесь были и те, кто уже с самого начала участвовал в боевых действиях, и те, для кого этот ужин стал первым на фронте. Обмениваясь репликами и шутками, солдаты ожидали раздачи.
– Да, ребятки, попали вы на фронт, теперь держись, – сказал новобранцам один из солдат, небольшого роста, со смешными длинными усами, никак не вязавшимися с его тщедушной низенькой фигурой. – Нынче ваша задача заключается только в одном – выжить.
– А здесь вроде тихо, – шмыгнув носом, испуганно заметил один из новоприбывших, длинный и худой юноша с боязливым выражением лица. – Я-то думал, что здесь день и ночь взрываются снаряды и земля трясется, как в преисподней.
– Ничего-ничего, подожди до завтра, – рассмеялся собеседник. – Этот денек спокойный, верно. Но то, что будет через день, а может, через два, перевернет все твои представления о войне, уж будь уверен.
Один за другим солдаты подходили с котелками к огромному, надраенному почти до зеркального блеска «вместилищу пищи» и шумно втягивали в себя воздух.
– Что на этот раз? Уж не собираешься ли ты нас снова накормить гнилой капустой, а Фриц? – поинтересовался белобрысый ефрейтор.
– А ты что, запаха не чуешь? – ухмыльнулся толстый и потный повар. – Сегодня обед – что надо.
Получая свои порции, солдаты расходились по своим местам: кто в окоп, а кто-то присаживался посреди поляны, предвкушая минуты наслаждения. На фронте те, кто каждый день ходит под смертью, под возможностью того, что в любую минуту можно упасть с раздробленным черепом, стараются не думать о смерти, о том, что жизнь может окончиться буквально в следующее мгновение. Мысли по поводу того, что, скажем, свадьба, назначенная на послевоенную осень, может не состояться, не допускаются. Ну и, конечно, думать о том, что твоя невеста, аппетитная Грета, может достаться не тебе, а прыщавому Адольфу, никак не хочется во время войны. Особенно нет никакого желания размышлять об этом в такие минуты.
– Эх, люблю я грешным делом поработать челюстями, – проговорил пехотинец с двумя золотыми зубами. – Бывало, в мирное время работаешь в поле, утомишься, проголодаешься да присядешь в тенек слегка перекусить. Понятно, до обеда еще далеко, а ведь организм как машина: не подбросишь в топку горючего – она и не поедет. Достанешь сумку и поглядишь, чего же на этот раз жена положила.
– Ну и что обычно у тебя, Альберт, было на легкую закуску? – поинтересовался сосед – рыжий, как огонь, уроженец Вестфалии.
Золотозубый мечтательно прижмурил глаза.
– Достанешь половину булки хлеба, пяток яичек... Колбаска или ветчинка, это уж само собой, как водится. А какую у нас ветчину делают, если бы вы только знали, ребята! Это не то что какая-нибудь халтура из магазина! Я сам от начала и до конца процесса никого к этому делу не подпускаю.
– И как, получается?
– Спрашиваешь! Ветчина у меня сочная, мягкая, прокопченная дымком из можжевельника. Некоторые коптят на всякой дряни – лишь бы только дым был. А я так скажу: дым в этом деле – ровно четверть успеха. Ни больше ни меньше – четверть! Смело могу поклясться.
– Ну, а дальше-то что?
– А дальше – сыр, пирожки. Пирожки, к примеру, могут быть и с мясом, и с капустой – и то, и другое у моей Марты получается – язык проглотишь! Все это умнешь, запьешь жбаном пива. Потом, конечно, минут двадцать отдохнешь – и снова за работу. А там уж и обед близко.
– И это, Альберт, ты называешь перекусить? – послышались веселые голоса.
– Ну, да, – недоуменно пожал плечами Альберт. – Вот позднее, когда вечерком придешь домой – тогда я люблю поесть как следует. А это так – поддержать штаны во время работы.
В этот день такой роскоши Альберту и его товарищам полевая кухня не предоставила, однако голодными они тоже не остались. Получив свою порцию фасоли с мясом, солдаты расселись кто куда и принялись поглощать пищу. К тому же сегодня все получили еще и хлеб, и колбасу, так что у них были все причины порадоваться и спокойно провести время. На фронте ситуация благоприятствовала, и никаких особых волнений на горизонте не наблюдалось.
– Хоть и не мирная жизнь, а все же неплохо, – ковыряясь пальцем в зубах, заметил белобрысый солдат. – Если бы вся война прошла вот так, то я еще согласился бы. Так ведь вряд ли – покой в любой момент может нарушиться.