– Да уж, – согласился сосед, развернувший свежую газету.
– Что пишут, Иоганн? – толкнул его в бок белобрысый.
– Наши успехи на западе несомненны, – процитировал тот газетный заголовок. – Еще немного усилий, и мы окончательно взломаем французский фронт и войдем в Париж.
– Хорошо бы... – вздохнул один из собеседников.
– И что бы ты с этого имел, а, Карл?
– Да я-то что – война быстрее окончится.
– Если там такие успехи, то почему же на востоке наши дела так плохи? – иронически поинтересовался кто-то. – Пятимся от русских, как раки.
– Не наша это забота. Мы...
– Танк!!! – раздался неподалеку дикий вопль.
Все вскочили, растерянно озираясь. Увиденное ошеломило всех без исключения. Из близлежащей лощины выползло огромное металлическое чудовище. Вскочившие солдаты с ужасом увидели, как, несмотря на то что на броне были изображены немецкие кресты, машина вела орудийный и пулеметный огонь по разбегавшимся во все стороны своим же солдатам.
– Ничего не понимаю, – растерянно произнес один из ужинавших. – Может, это...
Прозвучавший из орудия выстрел заглушил его последние слова. Снаряд ударил прямо в гущу отдыхавших солдат. Всеобщая паника привела к тому, что большая часть германцев, побросав котелки и оружие, стала разбегаться кто куда, потеряв голову. Некоторые, все же опомнившись, принялись стрелять из винтовок и пистолетов, однако никакого вреда бронированной машине принести это не могло. В свою очередь, четыре пулемета и 57-миллиметровое орудие производили сильный эффект. В течение нескольких минут танк нанес немалый урон германцам. Человек двадцать было раздавлено гусеницами, еще больше полегло под огнем, ведущимся из адской машины. Раздавив полевую кухню и несколько палаток, танк беспрепятственно покатил в сторону той самой опушки, где стоял макет, охраняемый оставшимися офицерами из отряда Голицына.
Немецкое замешательство позволило танку почти беспрепятственно скрыться в темноте. Страшные лязгающие звуки затихли в глубине леса.
Глава 37
– Тихо! – повелительно подняла руку Ольга.
Теперь, после всех переживаний и сомнений, после долгого и мучительного поединка с собой, она вновь обрела покой. После той такой непривычной солдатам «барышни» она предстала перед своими теперь уже бывшими подчиненными опять в образе прапорщика, за которым они, как и прежде, готовы пойти и в огонь, и в воду. Это поняли и солдаты.
– Гля, Николай, а девка-то снова за ум взялась, – шепнул Батюк своему товарищу, широко раскинувшему ноги и рассевшемуся на кирпичном полу. – Вот это я понимаю – раскрыли тебя или нет, а линию свою надо гнуть до конца.
– Это точно, – поддержал его коллега. – Расплакаться да попереживать мы и на том свете поспеем, а пока что погодить надо. Я вот тут поразмыслил да и решил жизнь свою, значит, задорого продать.
– На снисхождение, значит, не рассчитываешь, – хитро прищурился Батюк. – Ты подумай. Если рассказал бы немцам все, как оно было, что да как, то глядишь, и тебе поблажка али льгота какая была. Не желаешь, а?
– Чего? – непонимающе уставился на него Глазьев. – Какая такая льгота?
– Известное дело, – продолжил поддевать товарища шутник. – Вот, скажем, недавно была у нас такая история. Бежал из германского плена один наш солдат. Пробыл он там пять дней, так, знаешь, занимательно рассказывал, чего он там у немцев наблюдал... Дюже интересно!
– И чего ж такого он там наблюдал?
– Как это чего? – с хитрой улыбкой прищурился солдат. – Культура, брат, такая, что нам до нее далеко. У каждого солдата и ложка, и вилка, и тарелка своя. И харчевание такое, что нам и не снилось. Окопы, блиндажи, все, как на параде. Одним словом, солдат там как сыр в масле катается.
– Ну, вот пусть они там и катаются, а только я русский! – гордо ответил Глазьев.
Солдаты, находящиеся на смотровой площадке каланчи, замерли, глядя друг на друга. Внизу хлопнула тяжелая дверь. Теперь надо было ожидать гостей, которых сюда никто не приглашал.
– К нам поднимаются немецкие шкуры! – вполголоса произнес Ярцев. – Теперь скучать не придется.
– Чего бы ни случилось – все к лучшему, – глубокомысленно изрек Лепехин.
– Это ты к чему? – непонимающе сдвинул тот брови.
– Да все к тому же. Ежели не будем дураками, то, глядишь, и нам удача улыбнется. Я в свое время книжку такую читал, вот там так и было сказано – у каждого своя судьба, но только кто сиднем сидит, тот счастье свое проворонит.
– Все! Хватит разговоров, – приложила Сеченова палец к губам.
Разговоры затихли, все напряженно слушали. Постепенно внизу стали различаться шаги и голоса. Они все приближались, кто-то поднимался по ступеням. Времени оставалось все меньше и меньше.
– С этими справимся, а там будет видно, – тихо, сквозь зубы проговорил Лепехин и сплюнул. – Эх, я сейчас и злой, ребята! Так душа и горит дорваться бы до немца! Ну, теперь я один, кажется, голыми руками задушу хоть одного супостата.
– Ну, просто Илья Муромец, как я на тебя погляжу. Что ж ты в гостинице-то сплоховал? – подначил его Сычев. – Чего-то в номере геройства с твоей стороны мы не наблюдали, а?
– Так ведь там сами знаете как получилось, – смутился солдат. – Ворвались в номер, как черти, не успели и опомниться. Но я свое возьму, будьте покойны.
– Ша! Тихо! – остановил всех Макаров. – Потом договорите.
Солдаты замолчали. Ольга, дотронувшись ладонью до поручня, чувствовала под пальцами холодное железо, приятно холодившее разгоряченное тело. Пришел решающий момент, и его надо использовать во что бы то ни стало. А там уж будет видно...
Шаги были уже совсем близко. Послышалась неразборчивая фраза, затем, после небольшой паузы, прозвучал ответ. Ольга оглядела своих солдат, словно определяя степень готовности. Могучий, степенный Лепехин, с широким, как луна, лицом весь подобрался. Огромные руки сжались в кулаки, готовясь встретить врага. Вот Батюк – и сейчас он остался самим собой. Ему, наверное, хотелось сказать вслух какую-то очередную свою соленую остроту, на которые он был великий мастак. Видно было, что шуточка-прибауточка просто вертится у него на языке. Сама же фигура его, подвижная, быстрая, вся будто ртутная, подергивалась от напряжения. Справа от двери сидели Заяц и Прокопенко, похожие, будто близнецы, хотя по характеру оба являлись полной противоположностью друг другу. Вечно спорившие до хрипоты, теперь и они застыли в напряженных позах, поигрывая желваками. Грозный вид остальных тоже ясно давал понять, что каждый сделает то, что от него зависит.
Городишко внизу был погружен в глубокий сон и не подозревал о том, что над ним сейчас произойдет.
Люди у двери остановились. Через мгновение в замке послышался звук поворачивающегося ключа. Солдаты напряглись в ожидании. Еще раз взглянув на рядовых, Ольга перевела взгляд на толстую, тяжелую, обитую железом дверь, которая медленно открывалась внутрь.
Первым из темноты вынырнула физиономия Диркера. Теперь он почему-то выглядел гораздо более мрачным, чем при последнем свидании. Ни следа радости или гордости на нем теперь не было заметно. Но почему он такой скучный – думать у Ольги времени не было. Следом за полковником показался барон Корф. Дверь на каланче была низкой. В свое время строители отнеслись к постройке рационально, со всей немецкой скупостью и экономностью полагая, что каланча – помещение нежилое, и особенно задумываться о комфорте не следует. Поэтому двери были сделаны невысокими. Что и продемонстрировал барон, слегка ударившись головой о притолоку и зашипев от боли.
Как-то зачарованно глядя на всю эту процессию, Ольга медлила, крепко, до боли сжимая в руках выточенный из мундштука стилет. Сомнения и алогичность вообще присущи женщинам. Конечно, непростое это занятие – заколоть человека, хоть в качестве нападающего будет Ольга Сеченова – барышня прекрасная во всех отношениях...