– Любовь, чего уж тут говорить. У нас в деревне, как выезжать на тракт, два дерева растут – дуб и сосна. Так вот, представь себе, Митрий, деревья старые, лет им по сто, не меньше. Растут почти из одного места. И так они перекрутились несколько раз одно вокруг другого, что, словно люди, обнявшись стоят. У нас обычай есть. Когда у нас либо в какой соседней деревне свадьба, то молодые на это самое место приезжают. Там они словно обещание дают – всю жизнь вот так вместе, не разлучаясь, и прожить. Красота! Даже ученые из Владимира приезжали, на фото снимали, деревья-то.
Голицын, несмотря на все свои пламенные чувства к Ольге, являлся прежде всего человеком военным. Поэтому – дело прежде всего. Сперва, как говорится, служба государева, а потом уж любовь.
– Осторожно, Оленька, – отстранил он от себя девушку.
– Что такое, Сергей? – обеспокоенно вгляделась она в лицо поручика, освещенное почти полной луной.
– А вот сейчас увидишь, – усмехнулся Голицын, расстегивая френч.
Из-за пазухи поручик осторожно извлек... птицу. Белый почтовый голубь, оказавшись в его руках, вел себя беспокойно, встряхивал головой и пытался хлопать крыльями.
– Подержи, дорогая, – отдал Голицын птицу в руки Ольге.
– У-у, хорошая птичка, красивая... – Сеченова, на мгновение забыв обо всем, словно превратилась в маленькую девочку, которой нет большей радости, чем возиться с птичкой, гладя ее и говоря хорошие слова этому чудесному созданию.
Тем временем поручик, достав карандаш и бумагу, принялся составлять донесение в штаб о том, что все, что могли, они сделали. «В данный момент, – писал он, – обозреваем вражескую дислокацию с пожарной каланчи. Возможно, Ваше высокопревосходительство, Вы стали жертвой вражеской дезинформации. Эту записку я отправляю собственноручно, посмотрите в бинокль на каланчу и убедитесь...»
– Давай птичку сюда, – поручик ловко скатал кусочек бумаги. Затем отправил его в капсулу, которой и снабдил на прощание голубя. Все сидевшие на каланче проводили взглядом птицу, полетевшую на восток.
– Эх, кабы нам так можно было упорхнуть... – мрачно проронил кто-то из солдат.
Основания для таких мечтаний были, так как внизу уже метались немцы, что-то громко крича.
– А что это вы, вашбродь, задумали? – с недоумением наблюдали рядовые за дальнейшими действиями поручика.
Тот, похоже, отправив письмо, собирался предпринять еще что-то.
– А вот сейчас, ребята, увидите. А ну-ка, держи! – Голицын достал из саквояжа портьеры и простыни красного, синего и белого цветов. Эти предметы поручик забрал из номера у барона, даже не спросив у того разрешения. В саквояже поручика нашлись и иголка с ниткой. За несколько минут он, ловко действуя иглой, как заправский портной, соорудил из цветных кусков материи российский стяг.
– Какие цвета нашлись, из того и сооружаем, – пояснил он изумленным солдатам. – А теперь, ребята, закрепим его на древке. Тем более что здесь, на каланче, оно имеется. Видимо, во время праздников немчура свои флаги вывешивает.
Через пять минут Лепехин, взобравшись на самый верх, укрепил импровизированный российский флаг над каланчой. Едва он успел спрыгнуть вниз, как рядом защелкали пули.
– Ишь, разволновались, дьяволы. Что, не нравится? – погрозил кулаком вниз Макаров.
– Осторожно! – потянул его за рукав поручик.
К счастью, выстрелы вскоре прекратились. Не иначе как тевтоны не желали причинить вреда Корфу и Диркеру. Тем более поручик, перегнувшись через перила площадки, популярно объяснил, что в случае штурма каланчи и барон, и полковник будут сброшены вниз. Возникла передышка. Однако помощи ждать было неоткуда. Поручик, порывшись в саквояже, извлек из него бутылку коньяку.
– Выпьем, братцы, – проговорил он.
– Вот это подарок, вашбродь, – загалдели солдаты. – Хоть мелочь, а приятно.
– А откуда добыли такую красоту? – поинтересовался Ярцев, сглотнув слюну.
– Барон угостил.
– За победу над супостатом! – провозгласил Голицын, откупорив бутылку. – За нашу победу!
– Врагу не сдается наш гордый «Варяг»! – ухмыльнулся балагур Батюк. – Помирать, так с музыкой.
Бутылка пошла по кругу. Все приготовились принять смерть.
Глава 40
– Вот это новость, господа! – густой бас генерала Жилинского, казалось, заполнил все помещение командного пункта. – А ведь я, право, уже и не надеялся на то, что мы все же получим ответ от нашего поручика.
– Орел! – усмехнулся Реннекампф. – Нет, что ни говорите, но и молодежь сегодняшняя тоже кое-чего стоит.
Разговор на КП происходил сразу же после того, как руководством была получена голубиной почтой записка от пропавшего поручика.
– Все-таки иногда смотришь и удивляешься, – произнес Жилинский. – Вот ведь, казалось бы, дурная птица, голубь, а сколько пользы может принести.
– И зла не меньше, – добавил Самсонов.
– Это вы к чему, Александр Васильевич?
– А к тому, что у германцев точно такая же почта.
– Ну, на то она и война, – глубокомысленно изрек генерал.
– По подсчетам ученых, самые выживаемые виды – это голубь, крыса и одуванчик, – вступил в обсуждение темы Орановский. – Они выживут при любых событиях, даже после самых страшных мировых катаклизмов, – проявил свою эрудицию генерал.
Жилинский, кряхтя, порылся в карманах, вытащил белоснежный платок и протер им пенсне. Затем снова водрузил его на нос.
– Смотрите! – взволнованно сказал Самсонов, до этого вглядывавшийся в сторону позиций врага, поводя биноклем влево-вправо. – Над каланчой – наш флаг!
– Где? Где?! – раздались возбужденные голоса. Все ринулись к окну, чтобы своими глазами увидеть то, о чем первым сказал генерал.
– Да вот же, чуть левее, – указывал Самсонов.
– И правда!
В бинокль в вечернем свете четко виднелся сложный силуэт пожарной каланчи, врезавшийся своим вычурным очертанием в небо. Венчал башню развевающийся на легком ветру русский стяг. Смотрелось это необычно. Что происходило сейчас в городе, сказать было трудно, но, во всяком случае, не вызывало сомнений, что для тех, кто находится на башне, положение складывается самым пренеприятным образом.
– Да, не позавидуешь нашим там сейчас, – задумчиво произнес Ренненкампф. – Не хотел бы я оказаться на их месте.
Однако теперь все сомнения были сняты.
– Ну, шельмец! – Жилинский не мог сдержать восхищения. – Это ж каким надо быть хватом...
– Я с вами целиком согласен, ваше превосходительство, – кивнул Самсонов, – и потому думаю, что мы не можем бросить героев на произвол судьбы!
– О чем вы говорите, Александр Васильевич – мы, русские, своих не бросаем! – поддержал его Ренненкампф.
– Само собой, – заключил командующий. – А пока следующий приказ: все имеющиеся резервы перебросить на другой участок фронта – туда, где тевтоны намерены использовать танк при прорыве обороны. Это хорошо, что мы с вами имеем такой уникальный вариант, – говорил Жилинский, отрывая глаза от бинокля. Все, что было нужно, он уже увидел. – А ведь я припоминаю события японской войны. Еще под Ляояном произошла подобная ситуация. Мы тогда задействовали все наши возможности для того, чтобы дезориентировать противника. После неудач на флангах мы сделали вид, что наш удар произойдет в центре. Тем более что благодаря последнему наступлению у нас создался довольно-таки выгодный плацдарм, вклинивавшийся между двумя японскими дивизиями. Противник был полностью уверен, что после неудачи левее, где мы понесли большие потери, нам не останется ничего другого, как ударить в центре. Тем более что мы не могли не использовать этот клин.
– И что же?
– А то, что японцы, получив кое-какую информацию, сконцентрировали на лобовом участке огромное количество артиллерии и пулеметов. Имея, как им казалось, безошибочные сведения о нашем наступлении именно здесь, они создали тот самый мощный огневой кулак, который и должен был сокрушить наш натиск. Но вся их проблема заключалась в том, что все это была игра, все это было нашей придумкой, дезинформацией. В результате они подготовились просто идеально.