- Вот как? - Идочка попыталась сделать удивлённое лицо и даже вопросительно повернула вполоборота свою голову, как бы дав понять, что она что-то не очень-то и расслышала. - А, с чего вы это взяли, что у меня белый цвет волос? - Аида не ждала такого вопроса и действительно была немного удивлена. Хотя, она сделала это специально для того, чтобы быть точно уверенной в том, что её будущий избранник обязательно найдёт её в любом облике.
- Я просто чувствую это и полностью доверяю своим чувствам. - Клим откинулся на спинку кресла и заложил руки за голову. Он почувствовал, что задал самый правильный вопрос, который был, как пароль для входа в систему или в другой мир.
Глядя на Белогорского, Аида нежно улыбнулась и встав, молча подошла к двери и еле слышно повернула вставленный в замочную скважину маленький ключик. Белогорский совершенно не сопротивлялся, когда она подошла к нему и присев перед ним, не отрывая от него своего взгляда, начала расстёгивать ему брюки. Он не сопротивлялся, когда она расстёгивала рубашку и, вынув его готовый к применению детородный орган, принялась им забавляться, как будто она делала это каждый день. Аида сама не понимала, что происходит, но чувствовала себя уверенно и делала это, как будто она занималась этим всю жизнь. Она чувствовала его дыхание и сердцебиение. Она с удовольствием ласкала и целовала его везде, как будто замаливала старые грехи перед тем, кого когда-то не смогла удержать, а теперь она ждала, когда он хоть как-то отреагирует на её ласки. Аида, медленно, но уверенно поднималась всё выше и выше, как мудрая змея, пытаясь использовать всё своё умение и тысячелетний жизненный навык. Она боялась, что он вот именно сейчас отвергнет её и бросит на пол, как грязную проститутку. Но Клим продолжал сидеть в кресле, с запрокинутыми руками, таким образом, открыв весь доступ к своему телу. Но Идочка знала последний штрих в своей женской науке и, медленно поднимаясь, поцелуями по его телу вверх, она тихо произнесла:
- Да, я самая настоящая блондинка. И не просто блондинка, я настоящий альбинос. Но только в отличие от него, я все слышу и вижу, может быть даже лучше, чем некоторые. - Я сделала это для того, чтобы ты меня не узнал. Но я была уверена, что ты меня рано или поздно, всё равно найдешь и, мы снова будем вместе. - Она сделала небольшую паузу, как будто ждала его разрешения на дальнейшие действия. Он расцепил руки за головой, очень аккуратно и нежно взял её голову, склонился над ней и поцеловал в лоб. Это получилось так, как будто он простил её и дал сигнал к тому, что с этого момента у них началась совершенно другая жизнь. Идочка не заставила себя долго ждать. Она подняла своё лицо и приблизилась к его губам. Приятный аромат пронёсся знакомой колесницей по сознанию Белогорского, и он начал жадно целовать её пухлые губы. Он целовал её жадно и страстно так, как целуют самого дорогого и любимого человека. Белогорский не понимал, откуда взялся такой порыв страсти и энергии. Откуда вообще взялся этот невероятный прилив сил? Он никогда раньше не делал это с такой страстью и азартом. Даже с очаровательной Лизой, он не позволял себе такой роскоши в интимных отношениях, не говоря уже о своей жене. С Надей такого вообще не происходило. С Надей у них была самая настоящая семья, которую он считал самой чистой и светлой. А то и бывало, что ставил такие отношение в пример и сам бесконечно верил своим словам не взирая ни на что. Но сейчас, по воле высшего разума, он почувствовал, что переместился из этой обыденной мирской жизни, в самое логово бесконечного рая. Да, именно рай, обрушился на него и, он не хотел открывать глаза, чтобы случайно не проснуться и не упасть снова в ту грешную и неудобную жизнь, где, почему-то, всегда нужно приспосабливаться и выкручиваться. А вот здесь и сейчас, можно делать всё то, о чём мечталось много лет. И теперь нет никакого запрета и тихонько постанывая, он чувствовал, что рядом именно та, от которой невозможно отказаться ни за какие деньги, ни за какие другие дары мира. Эта была та, долгожданная и желанная женщина, которая была нужна ему. Он чувствовал это, и стоны его становились еще сильнее и громче. Идочка тоже чувствовала его и знала, что ему нужно. Она знала всем своим телом и сознанием, что твориться у Белогорского в душе. Своей невероятной страстью, она вонзилась горячей стрелой в его раскаленное сердце. И с этого мгновения они слились в едином целом, отдаваясь друг другу полностью и без остатка. Они не находили себе места, перекатываясь по всему кабинету, вырывая у жизни самые драгоценные минуты наслаждения. Они брали или даже хватали охапками это счастье, за которым пробирались долгие годы сквозь время и долгие расстояния временных пространств. Нет, ничего не могло остановить их страсть. Они брали друг друга без остатка и снова и снова вливались в друг друга, как будто до этого момента они томились много тысяч лет в глухих стенах холодной темницы, закованные железными цепями навечно. Идочка взвизгивала, как хитрая лиса, каждый раз, когда он вливал в неё новый поток раскалённой мужской жизни. Она то падала в самый кромешный ад, то поднималась над самыми высокими облаками, впившись в него своими острыми коготками, пытаясь унести его с собой в эти полёты, чтобы разделить вместе эту необычайную радость. Нет, в этой жизни, ей ещё не приходилось познать такую страсть, из которой ей не хотелось выходить. И она почувствовала по-настоящему, чего ждала все эти долгие и одинокие ночи, стоя у окна в бабушкиной комнате там, где единственной её собеседницей была отвратительная предательница, пожелтевшая от вечности старая луна. И это настоящее, сейчас она не променяла бы ни на что. Каждый сантиметр её молодого тела вздрагивал и покрывался пупырышками от того, что каждая клетка её организма, отдавала всю энергию, которую она хранила в себе. И эта энергия от каждой клетки сливалась в единый поток, где-то в низу живота и огромным взрывом ядерной бомбы разливалось по всему телу, унося её сознание в глубину его синих глаз. Она тонула в этих глазах и жалобно стонала от этого счастья. Видя, как Идочка дрожит и тает, Белогорский вновь заводился и с новой силой шел в бой, отдавая ей всё больше новой жизни, как будто он должен был оплодотворить все яйцеклетки мира. Чтобы потом, через тысячи лет, снова возродиться и воскреснуть в одной из них.