На кухне смеялись родственницы, в гостиной папа и Григорий Петрович ставили большой стол. Будет сорок человек, не меньше.
Папа кареглазый, полностью седой и крепкий такой, он ещё качался. Григорий Петрович жилистый и приятный зеленоглазый мужчина, а потому приятный, потому что Максима напоминал.
— Ева, с Женькой и Алисой поедешь на концерт? — спросил папа.
— Нет. Не хочу им мешать. И хватит меня им подкидывать.
— Ева, ну что ты говоришь, ты не мешаешь им!
Мама рядом хотела погладить её, но девчонка окрысилась и зашипела:
— Мама! У меня причёска!
— Совсем что-то отдалилась.
— Мне шестнадцать, семнадцать скоро, а ты мне здесь держишь.
— Дочь, я защищаю тебя…
— Безграмотно, — рявкнула Ева.
— Ты сегодня никуда не поедешь, — натянула улыбку мама.
Мама вообще-то мало что запрещала, но если запрещала, то это категорически. И была конечно же причина, что она так.
— Так твоя подруга позвонила и сказала, что у тебя парень есть.
Папа посмеялся и переглянулся с Григорием Петровичем.
Если честно, Ева могла быть внучкой, а не дочкой, поэтому ей как-то очень не хватало Горика в последнее время. Игорь компенсировал эту пропасть в возрасте между родителями и младшими детьми. И была Надя.
— Лина настучала? — холодно спросила Ева у отца, с мамой разговаривать она не собиралась.
— Правильно выбирай подруг, — посоветовал папа. — Ярослава Николаевна, девушке шестнадцать, не стоит так строго. Женька поедет на концерт, возьмёт Еву с собой.
— Нет. Ева этот Новый год проводит с семьёй, — с натянутой улыбкой говорила мама.
Ева города выпрямилась и пошла в свою комнату. Горечь просто сковала, в слезах, она дрожащими пальцами закрылась на замок.
— Нет, мама передумает! — стучал в дверь папа.
— Нет! Еве будет лучше с нами.
— Ага, сейчас, — задыхалась девушка, набирая номер телефона. Максим ответил сразу. А она ему ничего сказать не смогла, захлёбывалась.
— Я скоро приеду, — строго ответил ей парень. — Потерпи. Немного осталось, я рядом. Не плачь, котёнок. Евушка. Ну⁈ Я рядом почти. Чего сказали?
— И… И… Не… пускают, — и закричала.
— Глупость! Ты им не принадлежишь. Ты не вещь, чтобы тебя в шкафу закрывать, — кричал Максим в трубку, и от его грозного голоса ей становилось лучше.
Стучал в дверь папа.
А она жадно ловила слова любимого голоса.
— Хлипкая задвижка, — папа всё же проник в комнату.
— Ева, минут тридцать, — сказал Максим.
Ева скинула звонок и тут же отправила сердечко.
— Я вам не принадлежу. Я не вещь, чтобы меня в шкафу закрывать, — всхлипнула она, а сама ощутила, что спокойна.
— Ева, маму прости. Сильно волнуется за тебя. Твою одноклассницу… Помнишь.
— Нет! — Ева испуганно округлила глаза, подтирала пальчиками потёкшую тушь. — Я не хожу на квартиры, не пью и не встречаюсь с парнями.
Папа дунул на свои седые пряди и, прищурив хитро один глаз, выглянул из комнаты, потом закрыл дверь.
— С кем поедешь?
Ева не собиралась отвечать, смотрела на него невинными глазами.
Папу можно на что угодно сподвигнуть. Его можно на любую вещь уговорить, он дочери ни в чём не мог отказать. Слабость такая к ней.
— Я просто должен знать, с кем ты поедешь и куда.
— С Надей, со своей старшей сестрой, — соврала она.
Папа сильно побледнел, карие глаза округлились.
— Что… С кем⁈ — не поверил он.
— Мамина дочь от первого брака, — вздохнула Ева, открыла переписку, и написала: «Надя, я вру отцу, что Новый год буду встречать с тобой».
— «Я поняла. Я на вашей с Максимом стороне», — пришёл ответ от старшей сестры, и девчонка ласково улыбнулась.
— Она вернулась из Москвы, живёт с сыном-инвалидом в двухкомнатной квартире в дальнем районе. Мама оказывается, знать их не хочет.
— Как давно ты с ней общаешься? — опешил папа и присел на край кровати.
— Год. Я два раза у них в гостях была.
— Как она… не нуждается?
— Нормально. Тянет, — пожала плечами Ева, полностью успокоившись. — Хорошо, что есть близкие люди, пап, которые тебя понимают и принимают такой, какая ты есть.
— Маму не ругай, Ева. Она горе с твоей одноклассницей тяжело восприняла, даже хотела перевести тебя в другую школу, — папа поднялся. — О Наде я с ней поговорю… Ты права, не дело так нам с роднёй.
— Надя мне в мамы годится.
Могла бы промолчать, но очень хотелось уколоть родителя.
— Хорошими кажутся люди издалека, и хорошо там, где нас нет. Но это иллюзия, Ева.
— Сейчас я так не думаю, — ответила она папе. — Это единственный человек, которому я могу рассказать всё и не бояться.