И рисунок я увидел, сделанный с плохонькой и тусклой фотографии. Был Ваня какой-то торжественный и причесанный, в отутюженном красном галстуке и белой накрахмаленной рубашке.
А мне он виделся загорелым станичным сорванцом…
Вот если бы его нарисовал Борис Иванович Пророков.
Встреча седьмая с Борисом Пророковым
В маленьком зале института кинематографии смотрел я необычный фильм, совсем короткий, каких-нибудь пять-шесть минут длился.
На экране был человек, о котором я так много слышал. Жизнь которого — подвиг. Подвиг мужества, силы духа.
Художник Борис Иванович Пророков… Ты, наверное, видел его рисунки. Он был художником-публицистом и откликался на самое злободневное, яростно клеймил врагов мира, гневно проклинал черные силы, поднимающие голову на нашей планете.
Всмотрись еще раз в его серию «Это не должно повториться!». Боль Хиросимы, ужас Бабьего яра, проклятие убийцам эти листы рисунков, обожженные, опаленные войной.
Он тоже воевал. Воевал всю жизнь. И тогда, когда по заданию политуправления Черноморского флота ходил на катере на Малую землю, и через много лет после войны.
Тяжелая контузия приковала Пророкова к постели. Врачи запрещали ему рисовать, запрещали думать и говорить о войне.
А он — не мог. Он должен был сказать свое слово о прошедшем. Он должен был работать! Несмотря ни на что!
Его верный друг и жена Софья Александровна, искусствовед по профессии, прекрасно понимала, что для художника отказ от работы равнозначен смерти. И она устроила хитроумное приспособление над кроватью Бориса Ивановича, чтобы он, не вставая, мог работать и, самое главное, не опускать голову вниз (так его могла подстеречь болезнь). Жена оберегала его от всего, что могло бы нарушить покой.
Я знал о запрете, но желание сделать фильм о таком человеке было слишком велико. Тогда-то я рассказал о Пророкове студенту-режиссеру Джангиру Зейналову.
И он сразу загорелся идеей. Тут же позвонил Софье Александровне и… получил вежливый отказ.
— Борис Иванович болен. Позвоните месяца через два.
Но и через два месяца дело не продвинулось.
— Мы стараемся не волновать Бориса Ивановича ничем, — сказала Софья Александровна Джангиру.
— Новых людей не приглашаем. Для него каждый новый человек очень радостен и интересен. А-потом ему становится плохо. Вам же — снимать…
— Когда вам еще позвонить? — спросил он.
— Может, Борису Ивановичу станет лучше?
— Через месяц.
Джангир позвонил.
— Приезжайте, — сказала ему тогда Софья Александровна. — Дома и потолкуем обо всем. Борис Иванович уже ходит понемногу.
Они сидели, пили чай, негромко разговаривали. Софья Александровна предупредила:
— Придет Борис Иванович — ни слова о войне. Вы понимаете?
Дверь раскрылась, и в комнату вошел Пророков. Он шел медленно, видно боясь сделать лишнее движение.
Художник с жадностью начал расспрашивать Джангира об институте, о новых фильмах.
Потом сказал:
— Все-таки надо ярче делать фильмы о борьбе за мир! Я был на войне, знаю, что такое война.
Запрет нарушился…
— Конечно, снимайте, — разрешил Пророков.
— Когда придете?
Съемочная группа давно была наготове. Взяты в руки тяжелые чемоданы — кофры с аппаратурой, осветительными приборами, кассетами, пленкой, и вскоре Джангир уже по-режиссерски руководил установкой света, работой оператора.
Бориса Ивановича снимали в его мастерской. В большой комнате, заставленной мольбертами и начатыми холстами, пачками картонных листов.
Он подошел к подрамнику. Белел на нем ослепительно чистый лист.
Пророков подумал, взял черный грифельный карандаш и резким жестом провел первую линию…
Тихо жужжала съемочная камера.
Борис Иванович отошел в сторону, осмотрел начатую работу. Потом сел на стул, одиноко стоящий у окна, и задумался.
Я смотрел этот последний кадр очень коротенького фильма (курсовая работа), и тяжелое предчувствие беды не оставляло меня.
Будто знал художник, что это последняя и единственная его киносъемка.
Будто прощался со всеми нами.
Золотой подмосковной осенью ехали мы с Джангиром в Абрамцево. Там жил Борис Иванович в теплое, время. В Абрамцевском музее-заповеднике хранится магнитная пленка с его голосом.
Заведующий фондами Алексей Иванович Петров пригласил нас в один из залов, принес магнитофон, достал две кассеты с пленкой.
Через секунду в гулком зале возник негромкий голос Пророкова: