— Парень, надень для начала штаны, — смеется она, приводя себя в порядок и натягивая трусики.
И мы начинаем ржать.
Через пять минут, когда дверь уже открыта, в нее просачивается горячий летний воздух и слепящий свет солнца, Нана поправляет на мне джерси. Заботливо кружит вокруг, расправляя складочки на ткани, хотя прекрасно знает, что через полчаса вся амуниция будет напрочь забита дорожной пылью и грязью. Но ей почему-то очень нравится обо мне заботиться.
— А Ян Карину к себе уже недели две не подпускает, — шепчет она мне на ухо, вероятно, чтобы добить. — Копит энергию для заезда. — Легонько хлопает по плечу, наблюдая за реакцией. Но все уже зажило, и плечо больше не болит. — Он, вообще, серьезно к этому делу относится. Бороду не бреет, да и не моется, наверно. А еще Карина говорит, что у него куча примет. И даже есть счастливые трусы для гонок.
Глаза Наны смеются, сверкают, как растопленный на солнце шоколад.
— Они с Психом — хорошая пара, — соглашаюсь я и, не в силах сопротивляться внезапному порыву, притягиваю ее к себе.
Мне все время мало. Мало поцелуев, прикосновений, разговоров, прогулок — всего-всего. Даже ночи кажутся теперь предательски короткими, чтоб их!
— Тебе пора, — она легко и почти невесомо касается моих губ, — все уже подтягиваются к старту.
Ее слова, как приговор. Я — выжатый лимон. По моему телу растекается приятная расслабленность, на душе хорошо и светло. Лень куда-то идти, что-то делать. И Нана определенно играет за другую команду, раз решила высосать из меня все силы перед гонкой.
— Сначала — ты. Иди ко мне, — дергаю ее на себя, целую крепко, страстно, глубоко, и этот горячий поцелуй заряжает меня силами, как по волшебству.
А дальше старт.
Волнение, напряжение, попытка настроиться. Легкий взмах рукой в сторону зрителей, приветствие других гонщиков, нервы у рамки. Последний взгляд на трибуну в попытке выхватить из толпы фигуру брата, но его там нет — он так и не пришел. Гул моторов, шум стадиона, пыль в лицо, оседающая на маске. Три, два, один.
Поехали!
Кирилл
Прихожу на стадион к самому старту, чтобы не попасться никому на глаза. Занимаю место на самом верху, за толпой каких-то чудиков с плакатами. Брату ни к чему знать, что я был здесь. Мы не виделись почти два месяца, но я не пропустил ни одного его заезда. Видел все своими глазами. Переживал, болел, радовался, мысленно проходил с ним все круги.
Надеваю капюшон, прячу руки в карманы. Рев двигателей, гул болельщиков, земля из-под колес — все это вызывает внутри тупую боль, острую ностальгию по тому, чего лишился из-за собственной глупости, но сил вернуться у меня пока нет. Ровно, как и мужества, чтобы попытаться наладить отношения с Ильей.
Я просто исчез из его жизни. Полностью принял условия отца и с головой ушел в работу на его фирме. Да, мне не хватало общения с братом, но, дав самому себе слово полностью переосмыслить свою жизнь, я по-прежнему его держу. Лучше — подальше отсюда, от них с Наной, на расстоянии. Прийти в себя, пережить, искупить вину, попытаться переродиться. Пока еще не представляю, как это сделать, но очень хочется найти выход.
Они не знают, что я за ними слежу. Не видят, как прихожу на трек, как наблюдаю. Но, можете мне поверить, так лучше для них же самих. Меня ведь еще не отпустило. Все еще срывает башню, как только вижу их вместе. И боюсь навредить… Нужно время, чтобы побороть своих демонов, свыкнуться с мыслью, что она с ним.
Нет больше нас — меня и Ильи.
Нет меня и Наны.
Есть — они.
А я…
Я вижу, как она стоит на противоположной трибуне в короткой красной юбочке, белой маечке и черной мужской бейсболке. Такая же хрупкая, изящная, но уже заметно повзрослевшая. Ее волосы развеваются по ветру, струятся темными лентами по плечам, падают на лицо. И я почти могу почувствовать, как их запах щекочет мои ноздри. Все еще помню его и могу, наверное, узнать безошибочно даже из тысячи других ароматов.
А еще она мне снится. И в каждом сне я снова и снова боюсь ее потерять. И в итоге теряю…
Не удивительно, что мы с братом полюбили одну женщину. Больно, неприятно, безвыходно, но нисколько не удивительно. Мы ведь с Ильей — одно целое, и всегда им были. И будем. Как две стороны одной медали. Он — мой доктор Джекилл, я — его мистер Хайд.
И я даже точно знаю, что именно брат чувствует, глядя на нее. Понимаю, почему он готов сражаться до последней капли крови за ее благополучие, и почему не станет делить ни с кем.