Только болезненная распущенность этого казуиста, думал дез Эссент. С его нетерпимостью, достойной Озанама, которая затмевает его великолепные находки, его неприятие посторонних влияний, его кристальные аксиомы, его мнение, что «геология вернулась к Моисею», что естественная история, химия и вся современная наука проверяла научную точность Библии; на каждой странице был вопрос о единой истине, о сверхчеловеческой учености церкви, – и все, все пересыпано более чем опасными афоризмами и неистовыми проклятиями, искусства последнего столетия.
С этой странной смесью соединялась любовь к набожной нежности, к переводу книги «Видений» Анджелы из Фолиньо, не имеющей равной себе по своей жидкой глупости, к избранным произведениям Яна Рёйсбрука Удивительного, мистика XIII века, проза которого представляла непонятную, но притягательную амальгаму мрачных восторгов, нежных откровений и резких порывов.
Вся поза высокомерного архиерея, каким был Элло, вылилась в чепухе предисловия, написанного к этой книге. В нем говорилось: «необычайные вещи могут быть выражены только лепетом», и он действительно лепетал, говоря, что «священная тьма, в которой Рёйсбрук простирает свои орлиные крылья», – его океан, его добыча, его слава, и все четыре горизонта были бы для него слишком узким одеянием.
Как бы то ни было, дез Эссента увлекал этот неуравновешенный, но проницательный ум, искусный психолог не мог слиться в нем с благочестивым педантом, и эти столкновения, эта дисгармония составляли индивидуальность этого человека.
Вокруг него собралась небольшая группа писателей, стоявших на передовой линии клерикального лагеря; они не принадлежали к большинству, а были, собственно говоря, разведчиками религии, которая не доверяет талантливым людям, таким, как Вейо и Элло, находя их недостаточно обращенными, недостаточно покорными; в сущности, ей нужны солдаты, которые бы совсем не размышляли, рать слепых воинов – посредственностей, о которых Элло говорит с яростью человека, хорошо с ними знакомого. Также католицизм поспешил вычеркнуть из своего списка одного из своих партизан, бешеного памфлетиста, писавшего раздраженным и изысканным языком, Леона Блуа, и выбросил из своих библиотек, как прокаженного, другого писателя, – Барбе д’Оревильи. Правда, он был слишком непокорен и слишком компрометирующим; другие, в конце концов, опускали головы перед выговорами; он же был баловнем, и церковь его не признала. Он бегал за женщинами и, растерзанных, приводил в святилище. Нужно было безграничное презрение, каким католицизм покрывает талант, чтобы отлучение от церкви в приличной и должной форме не поставило совершенно вне закона этого странного служителя, который под видом почитания своих учителей разбивает окна часовни, жонглирует дароносицами и исполняет неистовые танцы вокруг дарохранительницы.
Два произведения Барбе д’Оревильи особенно волновали дез Эссента, – «Женатый священник» и «Дьявольские повести». Другие его сочинения, «Заколдованная», «Рыцарь неудач», «Старая любовница», были уравновешеннее и цельнее, но они не трогали дез Эссента, интересовавшегося только произведениями, изнуренными и раздраженными лихорадкой.
В этих, почти здоровых, книгах Барбе д’Оревильи постоянно лавирует между двух крайностей католической религии, которые в конце концов сливаются: мистицизмом и садизмом. В этих книгах, которые перелистывал дез Эссент, Барбе утратил всякое благоразумие, и понесся, сломя голову, неизвестно куда.
Весь таинственный ужас Средних веков носился над этой невероятной книгой – «Женатый священник»; магия перемешивалась с религией, черная книга – с молитвой, и Бог первородного греха, более немилосердный, более дикий, чем сам дьявол, мучил невинную Калисту, проклятую им, заклеймив ее красным крестом на лбу, как некогда он велел одному из своих ангелов отметить дома неверующих, которых он хотел убить. Сцены, написанные постящимся монахом в бреду, развертывались в причудливом стиле буйнопомешанного; к сожалению, среди таких больных созданий, как гальванизированная Коппелия Гофмана, некоторые, как, например, Неель де Неу, казались созданными в минуты изнеможения, следующими за припадками, и противоречили пляскам мрачного безумия, в который они невольно вносили комизм, какой возбуждает вид маленького цинкового человечка в шлепанцах, играющего на валторне на цоколе часов.
Пережив яркие мистические видения, писатель обретал успокоение, сменяющееся очередным страшным припадком.