Искан оглядел комнату и с довольным видом кивнул.
– Смотри-ка, мой отец подарил нам настоящую картину Лиау ак Тиве-чи в качестве свадебного подарка.
Он указал на расписную ширму, стоявшую возле кровати.
– За нее можно купить пять лошадей в полной военной сбруе. Я наполнил дом драгоценными произведениями искусства и изящной мебелью. Теперь это дом, достойный сына визиря.
Он уселся на кровать, закинув одну ногу на другую.
– Но я намерен произвести и другие улучшения, – продолжал он. – Например, вокруг погребального холма будет построена стена. А перед источником – дверь. С замком.
Он улыбнулся.
– И это только начало. Я видел великие дела, Кабира. Потрясающее будущее. Пройдет несколько лет, и ты не узнаешь двор своего отца. Я пью воду Анджи каждую ночь, когда она хороша, и наблюдаю ее видения в каждое полнолуние. С каждым лунным месяцем узор проступает все отчетливее. От меня требуется лишь подтолкнуть кое-где события, дернуть за ниточки – мое блестящее будущее приближается.
Он понизил голос.
– А вот пить черную воду, уаки, эти нечто совсем другое. От нее меня переполняют силы. Власть над жизнью и смертью. Ты и сама знаешь, Кабира, ведь ты пробовала ее. Черная вода Анджи – мое оружие, при помощи которого я создаю самого себя, каким намерен стать, моя птичка.
Он улыбнулся, словно выражая сочувствие, и склонил голову набок.
– Но ты никогда больше не выпьешь из него, жена моя. А теперь настала пора тебе стать женой моей и по плоти.
Ранее он не раз брал меня, но эта ночь была непохожа на все предыдущие. Он откровенно наслаждался возможности унизить меня, причинить мне боль. Он растягивал удовольствие. И утром, когда его родственницы пришли в нашу спальню, чтобы удостовериться в том, что кровь невинности пролилась на наши простыни, они нашли немало свежей крови. Она вылилась из нескольких ран на моем теле.
Он запретил мне выходить. Запретил разговаривать с кем бы то ни было, кроме него и Лехан, а Лехан со мной больше не разговаривала. Обращаться к слугам мне не разрешалось, а Искану мне нечего было сказать. Так что мой голос ослаб, я замолчала. Тишину моей комнаты нарушал шум, когда рабочие возводили стену вокруг холма и ставили дверь напротив Анджи. Когда все был закончено, он, смеясь, показал мне ключ.
– Теперь источник и вправду принадлежит только мне! Даже сам правитель не сможет добраться до его тайн. Он как красивая женщина, которая открывается только одному мужчине – своему возлюбленному. И хочет только меня. И каждый раз с готовностью показывает мне свою тайну до последней складочки.
Он брал меня каждую ночь.
– Сыновей, Кабира, – сказал он однажды ночью, вытирая со своих пальцев мою кровь. – Власть мужчины измеряется его сыновьями. Никто другой не будет ему истинно предан. Никто не может стать его длинной рукой. На союзы, созданные за счет выдачи замуж дочерей, полагаться нельзя. Я буду брать тебя, пока не посею в твоем чреве будущего сына.
Я перестала думать, перестала надеяться, перестала сопротивляться. Не знаю, сколько прошло времени, – я больше не считала дни и ночи. Я перестала заботиться о чистоте и внешности, но ничто не отвращало его от меня. Мне доставляло определенное удовлетворение видеть на его лице гримасу отвращения. Он перестал улыбаться, но не перестал приходить ко мне. Его высокомерная самоуверенность сменилась гневным упорством. И каждый раз, когда у меня наступало ежемесячное кровотечение, это приводило его в ярость.
– У меня не остается сил на других женщин! – крикнул он мне в одну из ночей. – Думаешь, это для меня удовольствие? Мне нужен сын, ты, трижды проклятая пустыня!
В конце концов я понесла. Я была молода, мое тело не подчинялось моей воле. Он тут же спросил Анджи о поле ребенка. Это оказалась девочка.
Он изгнал ее из моего тела черной водой Анджи.
Девочек он мне не оставлял.
Когда я наконец забеременела сыном, я уже была женой Искана куда больше года. Только когда Анджи сказал ему, что ребенок у меня в животе – тот, кого он так давно ждал, Искан оставил меня в покое. Несколько лунных месяцев я не видела его. Он проводил время во дворце правителя, где старался сделаться необходимым. В начале беременности я плохо себя чувствовала, и меня радовал покой, внезапно спустившийся на дом. По утрам я подолгу лежала в постели, но в середине дня, с трудом проглотив немного еды, спускалась во внутренний двор. Его мне по-прежнему разрешалось посещать. Там я и сидела, наслаждаясь запахами ранней весны, цветами в горшках под сенью ивы и песнями птиц. Впервые за два года я хоть в чем-то находила удовольствие. Сын у меня во чреве снова вернул жизни смысл. Меня не волновало, что это сын Искана. Во мне зародилась новая жизнь – возможность искупить вину за все те жизни, которые были у меня на совести.