Они уже выходили, чтобы сесть в экипаж, когда Селена задержала Рауля, взяв его за руку. Она быстро рассказала ему о своем желании поехать на лето в Ливерпуль и взять с собой Кейта. Рауль покачал головой.
— Уверен, что Дейзи Родман сможет родить ребенка и без твоего присутствия, — сказал он.
Его темные глаза сузились.
— Это единственная причина, почему ты хочешь поехать в Ливерпуль? — спросил он.
Помня слова Дональда об угрозе войны и будучи уверенной, что Рауль даже не задумывался о возможности завоевания Франции Пруссией, Селена не решалась говорить прямо.
— Нет… Не совсем, — начала она.
— Я так и думал. Может быть, корабль Брайна Маккорда прибудет в Ливерпуль одновременно с тобой?
— Дональд ничего не говорил мне об этом, — сказала Селена, вспыхнув от гнева. — Неужели тебе кажется невероятным мое желание съездить к английским кузенам? И взять Кейта с собой?
— А, Кейт тоже входит в этот план.
— Нет никакого плана. Я не пленница, Рауль. Пожалуйста, позволь мне поехать и взять с собой сына.
— Нашего сына, Селена.
— Хорошо, нашего сына. Но позволь мне поехать. Дональд обещал послать за нами свою яхту.
— Но почему такая спешка? — спросил Рауль. — Посмотри на меня. Я хочу знать правду.
Вопреки своему решению, Селена рассказала Раулю о словах Дональда об угрозе войны, и реакция ее мужа была именно такой, какую она ожидала.
— Твой кузен имеет право на собственное мнение, но уверяю тебя, что нет ни малейшей опасности. Даже если Бисмарк окажется настолько глуп, чтобы спровоцировать войну с Францией, — что наименее вероятно, — мы сумеем отбросить прусские войска назад за несколько недель. Пусть Дональд Родман занимается своими двигателями и оставит военные дела тем, кто в них разбирается.
— Он воевал за Конфедерацию, — начала Селена.
— Как главный инженер на крейсере, — напомнил ей Рауль.
— Он хочет, чтобы я и Кейт были в безопасности.
— Ты думаешь, я не хочу этого? — впервые за многие месяцы исчезла стоявшая между ними стена вежливого безразличия. — Я люблю Кейта и делаю все возможное, чтобы быть ему хорошим отцом.
Выражение ее лица смягчилось, и она взяла его за руку.
— Я знаю это, — сказала она.
— Тебя я тоже люблю, никогда не переставал любить. Все те женщины ничего для меня не значили. Ты не отвечала на мою любовь, была холодна, и это заставляло меня смотреть на сторону. Но ты моя жена, и если бы я думал, что ты или ребенок в опасности, я ни на минуту не сомневался бы и отправил вас в Ливерпуль.
На мгновение ее тронула неподдельная искренность его голоса, нежность в глазах. Но прежде чем она заговорила, в гостиную вошла Бланш и сказала, что экипаж ждет их у дверей.
— Поехали, — сказал Рауль. — Мы не должны опаздывать, а то по бульварам скоро невозможно будет проехать — сегодня весь Париж едет на скачки.
В тот день на скачках в Лонгшамп действительно собрались толпы народа. Несколько часов спустя, сидя на трибуне, Селена говорила себе, что, в конце концов, опасения Дональда, вероятно, беспочвенны. В этот прекрасный день, двенадцатое июня 1870 года, Вторая империя переживала пик своего великолепия и веселья. Селена увидела княжну Меттерних, одетую в простое, но изысканное платье; красавицу маркизу де Галифе; обычную компанию великолепно одетых куртизанок, среди которых была Жизель Сервени. Члены Жокейского клуба и букмейкеры выбились из сил.
Казалось, война где-то далеко, и Селена говорила себе, что Дональд, несмотря на свою убежденность, вероятно, был не прав. Когда французская лошадь, Сорнетт, выиграла скачки, Селена с Раулем и его товарищами-офицерами и их женами распили бутылку холодного шампанского.
В конце июня Селена получила письмо, сообщающее, что Дейзи родила девочку и что они обе чувствуют себя хорошо. Дональд выражал свое сожаление, что Селена не могла быть вместе с ними, и надеялся, что все же в ближайшем будущем она сможет приехать. Но Рауль оставался непреклонен, и Селена поняла, что все дальнейшие попытки переубедить его только спровоцируют ссору, но не заставят Рауля передумать.
В июле принц Леопольд, по настоянию короля Пруссии, перестал претендовать на испанский престол. Все могло этим закончиться, если бы не гневные требования французов, ждущих от прусского короля определенного обещания, что имя Леопольда никогда больше не будет предлагаться на испанский престол.
Однако прусский король оказался очень самонадеян и наконец сообщил послу Франции, что не собирается обещать что-либо подобное.