Сидя за столом в кабинете Рауля, она начала записывать все, что видела и слышала в этот знаменательный день, прислушиваясь в то же время к голосам пьяных гуляк, напевающих гимн Второй империи, заменяя текст непристойными словами.
На мгновение она закрыла глаза, и ручка выскользнула из ее пальцев. Селена вспомнила ночь, когда она впервые услышала гимн Второй империи, — той ночью Крейг повез ее в Оперу…
В королевской ложе находились Луи Наполеон и Эжени, окруженные придворными. Она вспомнила великолепно одетых женщин в огромных кринолинах, сверкающих украшениями, красивых надменных офицеров. В империи многое было уродливым, но в блеске, веселье и очаровании ей нельзя отказать. Селена подумала о смотре на скачках в Лонгшамп, о Рауле и его офицерах, галопирующих мимо трибун с поднятыми саблями, сверкающими на солнце, и кричащих: «Да здравствует император!»
Потом Селена вспомнила Ортанс Шнайдер, которая в тот вечер играла в «Великой герцогине Жерольстинской». Певица смотрела на ложи, где сидели офицеры, и пела: «Ах, как я люблю военных!» Весь Париж отзывался на ее чувства, переполненный верой в свою непобедимую армию.
Сейчас уцелевшие в Седане, но побежденные войска потянулись в Париж. Император обманул ожидания своего народа, не став вторым Наполеоном Бонапартом, а лишь его слабой копией. За одну ночь целая армия империи, вся привычная жизнь были уничтожены и стали достоянием истории.
Но Селену, после того как она отправила в Нью-Йорк свои статьи, все больше начали тревожить личные проблемы. Она ничего не слышала о Рауле. Убит ли он при Седане или стал пленником в лагере Игес на реке Мойзе?
А что с Кейтом, с родителями Рауля в замке в Лоррейн? Конечно, прусским солдатам нет причины притеснять двух пожилых людей и маленького ребенка, но тем не менее она беспокоилась.
Через несколько дней после установления нового правительства Национальной защиты Селена решила отправиться на поиски сведений о муже и сыне. Если официальные источники молчали, ей могли помочь некоторые журналисты. Селена надевала красивое новое платье из голубой тафты, одно из тех, которые она заказала для поездки в Биарриц, когда в ее спальню вбежала запыхавшаяся горничная и сказала, что приехал солдат с новостями о полковнике де Бурже. Селена поспешила вниз, где ее ждал молодой капрал, пораженный окружающим великолепием. Она заметила окровавленную перевязку на его руке, мальчишеское лицо, бледное от усталости, его поношенный и рваный мундир.
— Мадам де Бурже? Мы привезли полковника в Париж. Он тяжело ранен. Если вы пойдете со мной, я отведу вас к нему.
— Почему его не привезли сюда? — спросила Селена.
— Мне сказали оставить его в… Ну, это нельзя назвать госпиталем, они все переполнены ранеными в Седане…
Не желая более тратить время на расспросы, Селена последовала за молодым человеком к ожидающему их экипажу. Он помог ей сесть, и они поехали.
— Насколько тяжело ранен мой муж? Вы должны сказать мне об этом.
Солдат смутился, стараясь не встречаться с ней взглядом.
— Всегда надо надеяться, мадам, — сказал он.
— Вы сами ранены, — мягко сказала Селена, глядя на его повязку. — Вы должны находиться в постели.
— Со мной все в порядке, мадам. Видели бы вы раненых при Седане, вы бы поняли, что это… — Он указал на перевязку. — Это простая царапина.
Парень был высокий, костлявый, вероятно один из фермеров, набранных в солдаты во время мобилизации, решила Селена.
Экипаж медленно ехал по переполненным улицам, и когда наконец остановился, Селена ахнула от удивления — перед ней был особняк Жизель Сервени.
— Он здесь? Но почему…
— Как я уже сказал, все госпитали переполнены, а леди, живущая здесь, предложила свой дом.
Следуя за капралом, Селена старалась стряхнуть с себя ощущение нереальности, охватившее ее. В прихожей не было ни ковра, защищавшего шелка и бархат гостей Жизель, ни лакеев в ливреях и напудренных париках. Вместо этого там стояли всевозможные транспортные средства, даже несколько фермерских тележек, наскоро приспособленных для перевозки раненых в Седане солдат обратно в Париж.
Хрустальные канделябры сверкали в прихожей, как и много лет назад, когда она приезжала сюда с Брайном, но свечи не горели, и на потолке едва были видны нарисованные там почти обнаженные нимфы и сатиры, сирены и богини с открытой грудью. Две монахини бесшумно сновали, каждая занятая своим делом, одна с подносом, другая с тазом.