К тому времени Аннабелл провела в госпитале три месяца, но так и не успела обзавестись подругами. Три месяца пролетели как один день. Покидая госпиталь, она чувствовала себя другим человеком — более стойким и мужественным, выносливым и зрелым. Боль, страдания и позор больше не иссушали ее душу — у Аннабелл просто не было на это сил. Горе и мучения окружили ее в госпитале так плотно, что о себе она уже не думала, сострадая раненым и скорбя об умирающих. Эти три месяца стали для Аннабелл суровой школой жизни. Девушка понимала и то, что времени у нее остается немного и медлить с решением нельзя — когда она окончит школу, ей будет двадцать восемь лет. Шесть лет — это немало, но ведь ей так многому нужно научиться!
В рождественское утро она столкнулась с Эдвиной. Они обнялись, и Аннабелл сказала, что через три недели уедет. Эдвину новость заметно огорчила.
— Очень жаль! Мне всегда хотелось подружиться с тобой, но не было времени. А теперь вот ты уезжаешь.
Аннабелл невольно вспомнила последнюю встречу с Горти. Горти без колебаний повернулась спиной к своей самой близкой подруге, не пожелав даже выслушать ее объяснений. Предательство Горти стало последней каплей и подтолкнуло Аннабелл отправиться во Францию. Аннабелл с благодарной улыбкой посмотрела на Эдвину.
— Может быть, я еще приеду и поработаю здесь. Не знаю, бывают ли в медицинских школах каникулы, но должны быть, — с надеждой сказала она, Аннабелл не хотелось думать, что больше никогда не увидит она ни Эдвину, ни всех тех, с кем она работала. Эти три месяца были для нее по-своему счастливыми — конечно, если можно чувствовать себя счастливой рядом с горем и смертью. Но царивший здесь дух товарищества, сострадания и поддержки давал и силу, и надежду.
— Так ты уезжаешь в медицинскую школу? — поразилась Эдвина. — Ты ничего не говорила об этом.
— Мне помог доктор де Брэ. — У Аннабелл искрились глаза. Предстоящее возбуждало ее. — Никогда не думала, что со мной такое случится, — добавила она.
— А как к этому относятся твои родные? — заинтересованно спросила Эдвина. Лицо Аннабелл вдруг омрачилось. — Они не возражают, что ты работаешь здесь? Наверно, они волновались, что госпиталь находится так близко от передовой. — Если бы германские войска прорвали линию обороны, они могли бы попасть в плен. Они не позволяли себе думать об этом, но угроза была реальной. Родители Эдвины переживали из-за этого, но девушка настаивала на своем и уехала. Оба ее брата воевали, и она не хотела отставать от них.
— У меня нет родных, — тихо сказала Аннабелл. — Я потеряла всех. Мама умерла год назад, а отец и брат погибли на «Титанике». — Девушка не стала говорить о Джосайе, ставшем еще одной ее потерей, но здесь никто и не знал, что она была замужем. Эту потерю ей придется пережить в одиночку. До конца своих дней.
— Мне очень жаль, — мягко сказала Эдвина. — Я не знала. — У них не было времени для долгих откровенных разговоров, всегда были какие-то дела, на признания не оставалось ни минуты, иначе они давно подружились бы. Они работали до изнеможения, а потом валились на койку или матрас, брошенный на пол. Единственное, что они могли себе позволить, это изредка выкурить сигарету и похихикать. Аннабелл тоже пробовала курить несколько раз, но только для компании; а потом и вовсе перестала.
Девушки еще немного поболтали, и Эдвина пожелала ей счастливого Рождества и успехов в учебе. Они надеялись увидеться до отъезда Аннабелл, но не были уверены, что это им удастся. А потом каждая вернулась в свое отделение. Рождество не было поводом, чтобы отказать в уходе больным и раненым. Никто его не праздновал, не пел гимнов и не дарил подарков. На один день было объявлено перемирие, но в шесть часов вечера германцы его нарушили, и ночью в госпиталь доставили новую партию раненых. Человеческие страдания продолжались без перерыва на праздники.
Аннабелл падала с ног от усталости и не позволяла себе вспоминать сочельник, состоявшийся в доме матери год назад. Это было слишком больно. Скоро она начнет новую жизнь в Ницце. Во время коротких перерывов Аннабелл заставляла себя думать только об этом, пыталась представить себе, какой будет медицинская школа, но в эти картины каждый раз вторгалось воспоминание о матери.
Девушка слышала ее голос, видела мать такой, какой та была в последний раз… Она гадала, что бы сказала мать о событиях последнего года. Оставалось надеяться, что, где бы ни была сейчас Консуэло, она гордится тем, что ее дочь станет врачом. Хотя при жизни она не желала дочери такой судьбы. Но для Аннабелл надежда стать врачом была единственным утешением и придавала смысл ее новой жизни.