Перед Рождеством она впервые почувствовала, что ребенок начал шевелиться. Аннабелл пыталась сопротивляться материнскому инстинкту, она твердила себе, что должна ненавидеть этого ребенка, однако все было бесполезно. В голову Аннабелл даже приходила мысль заставить Уиншира взять на себя ответственность за происшедшее, но она вспоминала ту ночь и понимала, что он от всего отречется. Кто знает, может быть, это событие было не единственным в его биографии и он и думать о нем забыл… Она — обломок кораблекрушения, незначительный эпизод в море войны. Жаловаться бесполезно; она — всего лишь женщина, зачавшая ублюдка во время войны, и никому нет дела до того, что ее изнасиловали. Ребенок должен был родиться в апреле, в январе она все еще работала. Аннабелл была на шестом месяце, но ее живот был практически незаметен, потому что она продолжала утягиваться и от тревоги и волнений почти ничего не ела, да и кормили в госпитале отвратительно. Веса она не набирала. После случившегося Аннабелл впала в депрессию и почти ни с кем не разговаривала.
Стоял холодный и дождливый день. Аннабелл дежурила в хирургическом отделении и случайно услышала разговор двух мужчин. Оба были британцами, один офицер, другой сержант. Оба были тяжело ранены и приведены в госпиталь с передовой. Когда один из них упомянул имя «Гарри», Аннабелл замерла. Спустя минуту офицер сказал, что смерть Гарри Уиншира — ужасная потеря. Он был хорошим человеком, и им будет его очень не хватать. Хотелось повернуться к ним и крикнуть, что он был не хорошим человеком, а чудовищем. Аннабелл, не помня себя, выбежала из палаты и стала жадно глотать холодный воздух, чувствуя, что она задыхается. Уиншир изнасиловал ее, а теперь он убит. Отца у ее ребенка не было и никогда не будет. Может, это и справедливо — мерзавец заслуживал смерти. Услышанная новость вкупе с воспоминаниями так подействовали на Аннабелл, что она закачалась, как ива на ветру, потеряла сознание и осела на ступеньки. К ней устремились две медсестры, видевшие это. Хирург, вышедший из корпуса, присел рядом с ней на корточки. Ее обморок списали на переутомление, истощение и недосып. Весь персонал госпиталя был изнурен перегрузками.
Врач помог перенести Аннабелл в помещение. В этот момент Аннабелл очнулась. Она промокла насквозь, влажные волосы спутались, а передник прилип к животу. Аннабелл стала извиняться за причиненные хлопоты, попыталась встать, но ей снова стало плохо. Ее водрузили на каталку, и врач отвез ее в маленькую комнату и закрыл дверь. Он не был знаком с Аннабелл, хотя видел часто.
Хирург задал Аннабелл несколько вопросов. Аннабелл отвечала односложно, сказала, что она совершенно здорова, просто работала с раннего утра и со вчерашнего дня ничего не ела. Она попыталась улыбнуться, но врач не отреагировал на ее жалкую улыбку.
— Как вас зовут? — спросил врач. Она назвала свое имя. — Мисс Уортингтон, вы сильно переутомились. Вам нужно немного отдохнуть и прийти в себя. — Все работали без выходных уже несколько месяцев, и Аннабелл не хотела брать отпуск, но понимала, что ее дни в госпитале сочтены. Живот рос; она утягивалась как могла, но скрывать свое состояние становилось все труднее. — Никаких жалоб на здоровье нет? Вы ничего не утаиваете? — озабоченно спросил он. В госпитале опасались заразных болезней персонала. Все были так преданы работе, что многие медсестры и врачи предпочитали помалкивать о своем состоянии или о крайнем переутомлении. Врач боялся, что это как раз тот самый случай. Выглядела Аннабелл ужасно.
Она покачала головой и ответила:
— Я здорова. — Однако в глазах Аннабелл стояли слезы.
— Настолько здоровы, что дважды упали в обморок, — мягко ответил хирург.
Он чувствовал, что тут что-то не так. Но Аннабелл упрямо молчала и была такой же истощенной, как многие другие. Врач попросил ее лечь. Как только Аннабелл подчинилась, хирург понял, в чем дело. Потом он бережно положил руку на ее живот. Тайна, которую она так долго скрывала, стала явной. Аннабелл была не первой и не последней, кто попал в такую ситуацию во время войны. Заметив внимательный взгляд врача, она заплакала.