На щеку капнуло что‑то и скатилось по скуле вниз. Неужели все‑таки дождь? Я открыла глаза. Темные небеса хранили всю влагу при себе, не тратя на осадки. Тогда что это было?
Ирра склонилась надо мной, ее тревожное лицо прямо над моим, и еще одна капля сорвалась с ее ресниц.
— Это ты плачешь? — сердце защемило, словно предчувствуя величайшую беду. — Ирра?
Что должно было случиться, чтобы она проронила слезу?
— Шани, только не спи, пожалуйста! — взмолилась она хрипло. — Я же не могу одна, только с тобой, слышишь? Ты должна быть сильной, должна быть рядом со мной! Шани!
Я улыбнулась.
— Конечно, рядом… как там Дрокк?
— Он уже… он не дышит. Сердце остановилось. Еще где‑то час назад.
Час назад? Но сколько уже прошло, я не понимаю, вроде бы только минуты, однако… Дрокк.
— Но как же, — горло сдавило горьким спазмом, пришлось замолчать. Ирра плакала, я тоже не смогла сдержать слез. В прошлый раз за меня вступился, отвлекая внимание врага, тот гвардеец, как же его звали… Это ужасно несправедливо, что я не могу даже вспомнить имени моего спасителя, того, что отдал свою жизнь за мою! А ведь он тоже, как и Дрокк, меня совсем не знал, только следовал приказу — охранять. Неужели когда‑нибудь и имя Дрокка сотрется из памяти, забудется, уйдет в глубину, припорошенное повседневными, более важными заботами? Нет — нет, нельзя так, словно бы я более важна, чем он! Я должна на всю жизнь его запомнить и ежедневно благодарить, что все еще дышу, смотрю на мир, хожу по этой земле!
— Горт! — выкрикнула я. — Дагорт!
— Что?
— Так его звали, гвардейца в овраге! Он сказал, что вернется, но его ранили, и он не мог… Он увел погоню в сторону, дал мне спастись.
— Это… достойный поступок, — глухо пробормотала Ирра.
— И Дрокк, он тоже, он отвлекал зверя от нас с тобой, дал нам время, чтобы уйти.
— И я тебя задержала.
Я вцепилась мертвой хваткой в руку Ирры. Та смотрела в сторону.
— Что ты сказала?
— Говорю, что задержала тебя. Надо было бежать, а я все хотела геройствовать. И вот результат.
— Ирра, знаешь, подумала сейчас, — перебила я, — надо что‑то сделать, чтобы запомнить его, Дрокка. Его имя, то, что он для нас сделал.
— О чем ты? — отвлеклась от мрачных мыслей подруга.
— Не знаю, как… понимаешь, я чуть не забыла имя того гвардейца леди Ивонн. Это ведь неправильно, он мне спас жизнь, а я забыла. Давай что‑нибудь придумаем…
Надо записать где‑нибудь, или вспоминать каждый день, чтобы за рутиной не потускнел его поступок, или рассказать о нем всем — всем… Почему же Ирра ничего не предлагает? И почему я опять чувствую на лице ее слезы?..
Ах, нет, это всего лишь дождь. Ирра ведь сильная, она почти никогда не плачет. Она только спасает нас всех.
— Ирра, — позвала я шепотом и, не дожидаясь отклика, произнесла: — спасибо тебе!
Хлынул дождь, и взметнулось негасимое пламя, окружая меня со всех сторон. Но в этот раз я не стала ждать, пока кто‑нибудь придет, а, стиснув зубы, шагнула прямо в огонь. Он принял меня, и почему‑то не возникло ни одной мысли о том, что это стихия войны, неженская, она под покровительством Бога — сына. Я думала, что все стихии родны друг другу и связаны, как родные братья и сестры. И я непременно найду дорогу даже через огонь.
Ступни обжигало, руки покрылись волдырями. Раненая нога подвернулась, и я с криком упала в серый пепел.
Эта ночь была единственной, наполненной более — менее связными мыслями. Все последующие моменты просветления ограничивались минутой — другой, да и тогда доверять собственным глазам было бы опрометчиво.
В бреду я снова очутилась в Хальборе, видела горящего заживо Дрокка, лорда Эверда со стрелой в спине — его тщилась перевернуть маленькая белокурая девочка с идеальным носом. Мне пришлось прятаться от гвардейцев в овраге, но сквозь укрывавшую убежище листву видела, как над городом летает с диким хохотом моя подруга, посылая с пальцев миниатюрные смертоносные молнии. Ее за шиворот держала гигантская рука, но она не замечала этого и продолжала искренне веселиться.
8
Вокруг не было ни души. Я в одиночестве плыла по спокойному, ласковому течению, изумляясь неге, в которой пребывало тело. Последние воспоминания, наполненные болью и страхом, не позволяли надеяться на лучшее, и пришла мысль о смерти. Может, я действительно уже умерла, поэтому ничего не чувствую, оттого моя душа покойна, а мысли светлы и прозрачны подобно утреннему, умытому ранним дождем воздуху?
Я открыла глаза, услышав приглушенные расстоянием голоса. Не комната — тесная келья была моим прибежищем, в которую помещались узкая, каменно твердая кровать и истрепанный коврик в дальнем от дверного проема углу. Так странно, всю жизнь прожив в уютных и просторных комнатах, я теперь попадаю исключительно в такие вот мелкие каморки. Что это — намек от судьбы на дальнейшие невзгоды или расплата за предыдущие сытые семнадцать лет?
Двери, как таковой, не оказалось, неровную арку стеснительно прикрывала старенькая, латаная — перелатаная занавесь. Я откинула прочь простыню и села. Судя по тому, что мое тело покрывали столь же насыщенного цвета синяки, времени с последнего моего ясного воспоминания прошло не так уж много. Правая нога от самой промежности и до стопы крепко перемотана повязками, от которых исходил яростный лекарственный дух.
Я поморщилась, одернула обратно подол длинного просторного одеяния из плотной грубой ткани и попыталась встать. Это удалось только с попытки так пятой, и все равно нога подгибалась, не слушалась, капризно заныла, еле — еле, но этого хватило, чтобы понять: без подмоги мне не подняться. К счастью, рядом с кроватью некто заботливый оставил длинный сучковатый посох, который и стал моей опорой.
Голоса за время борьбы с собственным телом не стихли, наоборот, только окрепли, поднимаясь до уровня жаркого спора. Я утерла пот со лба и, пыхтя сквозь сжатые зубы, поковыляла на звук.
Путь оказался на удивление долгим и сложным. Узкий коридор никак не желал кончаться, только исходил проемами по бокам, занавешенными так же, как моя келья. Но приближавшиеся голоса позволяли надеяться, что я хотя бы взяла правильно направление.
Наконец, коридор вывел меня в просторную (по сравнению с каморкой) комнату. Окон видно не было, только голые каменные стены, как и в извилистой кишке прохода. Зато там обнаружился длинный стол, во главе которого восседал бородатый мужчина, по правую руку от него стоял, угрожающе опираясь на столешницу, еще один незнакомец, а напротив последнего разорялась Ирра. За ее плечом, скрестив руки на груди, возвышался Аарон, слева спокойно развалился на стуле лорд Эверд, а за спинкой последнего с тем же отсутствующим выражением лица застыл всегда незаметный Крист.
Я смущенно застыла на пороге, не зная, куда себя деть. Подруга же, заметив меня, бросила спорить и тотчас подскочила, душевно обняла за плечи, стараясь не потревожить мое хрупкое равновесие.
— Шани, наконец‑то! Я уж подумала… Ты как? Как себя чувствуешь?
— Спасибо, хорошо, — улыбнулась я и, повернувшись к остальным, учтиво кивнула. — Доброго времени суток, господа. Прошу прощения, что прервала вашу беседу.
— Что вы, милая леди, — отечески покачал головой бородач, поднявшись со своего «трона». — Для нас искренняя радость видеть, что лечение пошло вам на пользу.
— О… Я безмерно благодарна вам за заботу, господин…
— Трих, леди, мое имя. А это мой близкий друг и помощник, Мелдин, — второй незнакомец изобразил короткий, больше насмешливый поклон. — Остальных, полагаю, вы знаете.
— Шантель, как ваше самочувствие? — поинтересовался лорд Эверд, также уважив мое присутствие изящным наклоном головы. Мне стало немножко неуютно, такой жест пристал бы едва знакомому мужчине, но никак не жениху. Однако я и не знала, чего бы желала от него увидеть. Объятия? Поцелуй у всех на виду? Хотя, думаю, хватило бы и искреннего неравнодушия.
— Я хорошо себя чувствую, благодарю. Я вам не помешала?
— Нисколько, — непререкаемым тоном заявила Ирра, покосившись неприязненно на лорда Эверда, помогла мне добраться до свободного стула. Аарон тотчас встал у меня за спиной, украдкой ободряюще потрепал по плечу.