В доме меня ждал сюрприз. После всех приветствий и извинений за скромный приём мне с поклоном показали портрет моего будущего мужа - чтобы я его узнала. Впрочем, мне показалось, что, если он всегда имеет обыкновение одеваться настолько вычурно и дорого, я узнала бы его, даже не имея представления о том, светлые волосы у него или тёмные. Кстати, они оказались светлыми. Длинными, вьющимися, на концах заплетёнными в короткие, украшенные атласными бантами косы. Такой же светлой была коротко подстриженная борода, а кончики усов завивались кверху.
Если верить художнику, герцог Аурата был также красив - но я уже знала, что художники любят польстить заказчику. Зато я могла быть уверена, что глаза у герцога такие же ярко-голубые, как у меня - зачем бы художнику в этом врать? В остальном я даже не могла сказать, толст он или строен. Его одежда была слишком пышной и просторной, превращая всю фигуру выше пояса в квадрат. А портрет, увы, на уровне пояса и заканчивался. Даже кистей рук, хотя руки были на виду, художник не пожелал показать - из складчатых длиннющих рукавов высовывались самые кончики пальцев герцога, держащие наливное румяное яблоко. Полагаю, оно что-нибудь символизировало, но это уже не имело для меня ни малейшего значения.
После ужина меня отвели в покои, которые мне предстояло разделить с мамой, тётей и кормилицей, которая поехала со мной вместо горничной. Мы устроились на огромной кровати, где могло бы поместиться ещё несколько графинь и графских дочек, а кормилице достался маленький, но на вид удобный, даже уютный лежачок в ногах кровати. Казалось, что после долгого пути и сытного ужина я буду спать как убитая, но среди ночи я проснулась, сама не понимая, отчего, и сердце моё бешено колотилось.
Звук, который разбудил меня - да, меня разбудил именно странный стук - повторился. В комнате было очень темно, молодая луна давала не так уж много света, да и ночь была ветреной, облачной. Тучи то закрывали бледный лунный серп, то выпускали его на волю, и слабый свет в покоях сменялся непроглядной тьмой. Я посмотрела в сторону окна, туда, откуда доносился стук. Похоже было на птицу.
Осторожно спустив ноги с кровати и сжав зубы, чтобы не вскрикнуть, когда мои ступни легли на ледяной пол, я поднялась и шаг за шагом приблизилась к окну. Оно было точном таким же, как у нас в замке: узким, не очень-то высоким, состоящим из множества маленьких толстых стёклышек, вставленных в свинцовую решётку в раме. И открывалось точно так же: надо было потянуть раму на себя, а потом сдвинуть её вбок.
Очень осторожно я приоткрыла окно, и действительно, снаружи на карнизе сидел нахохленный голубь. Луна осветила его как раз в тот момент, когда рама сдвинулась вбок, и я ясно увидела на лапе у птицы крохотный свёрток бумаги. Впрочем, когда я взяла птицу на руки и отцепила свёрток, я увидела, что это не бумага, а тонко выделанная кожа. Буквы на ней были очень тусклы; я поднесла послание к глазам и вздрогнула. Оно начиналось с моего имени.
Глава III. Пока что всё идет неплохо.
"Никкола".
Без титула, без фамилии, без любых других слов - неизвестный обращался ко мне (или к другой Никколе?) так, словно давно меня знал.
"Не говори о письме герцогу. Ты меня не знаешь. Но мне очень надо, чтобы ты думала обо мне. Меня зовут Стибий. Только мы двое можем помочь друг другу. Думай обо мне."
Ни фамилии, ничего больше. Как я могу думать о том, кого даже не знаю? Какое странное, бесстыжее, наглое письмо.
Сзади меня окликнула мать.
- Получаешь письма?
Не было никакого сомнения, что она видела, как я впустила птицу и снимала с лапы письмо.
- Я спросонок подумала, что это мне, - попыталась я оправдаться. - И только потом поняла, что мы в чужом доме. У кого из наших может быть голубь из дома Арсенид?
- Подай письмо сюда, - мать села в кровати, протягивая руку. Она не поверила мне ни на миг. Перед ней, по её мнению, была обычная история: девушка втайне обзавелась воздыхателем, и вот, когда её везут к жениху, он посылает ей вслед письма, где умоляет бежать с ним, а то и сообщает, где её уже ждут лошади.
Я не знала, что делать, и не посмела перечить. Всё ещё с голубем в руке я подошла и сунула комочек пергамента матери. В конце концов, этот Стибий сам пишет, что я его не знаю. Разве я виновата, что он зачем-то решил мне представиться, да ещё так нагло? А может, и не мне. Не самое редкое имя - Никкола.
Месяц ещё светил в окно, и мать, развернув, наклонила письмецо к свету, силясь разглядеть что-то. Моему изумлению не было предела: и недавно ещё едва различимые, буквы теперь, казалось, просто исчезли.