Вот где невероятное, подлинное наслаждение творца! Самый главный заказ его исполнителю желаний! Сделать неживое живым! И чтоб выглядело живее всех живых! Чтоб само стало колесом фортуны. Чтоб хотело больше всех. И меньше всех могло. Потому что хотеть куда круче, чем мочь. Потому что жизнь есть дерево желаний, а не возможностей! Вот где наиболее отчётлив истинный профессионализм делателя всего этого! Сказано же было давно и не нами - главное не ЧТО, а КАК. Только там и спрятано мастерство. Но может и само оно там спряталось от нас. Поскольку с нами только свяжись! Нам же только дай по-мастериться! Ради красного словца не жалеем и отца!
А что ещё остаётся на долю скромных демиургов в этом мире?! Причём всем-всем, не только лакеям, прикованным к перу, как к веслу. Но им всё же прежде всех остальных, да и поболее. Наёмным писарям на долю всегда выпадает словно бы второстепенное, а на самом деле основное по жизни - раскрашивать, оживотворять, придавать форму даденому алгоритму, вернее, всученному в сущности непонятно кем и для чего. В итоге же получается что единственному, что может сработать вот здесь и сейчас. Именно так - доделать из этой плавучей пустоты конфетку. Но чтобы была как настоящая! Тяжёленькая. Чтоб было для чего и как всем остальным двигаться дальше.
Глава 14. Прибавочный центнер чистого социализма
Глава 14. Прибавочный центнер чистого социализма
Весёлое - центральная усадьба колхоза имени Ленина - открылось сразу широким, панорамным кадром. Выскочив по крутому подъёму из балки на косогор, я сразу увидел его в просторной пойме Кутулука, как раз там, где он сливается с Журавкой, в излучине. Сбавив скорость, даже засмотрелся слегка на село. Да, действительно, красотища!
Отсюда, сверху, хорошо просматривались широкие радиальные улицы, чётко спланированные от окраин к овальной площади в центре. Километра за два до въезда в село гравийная дорога, по которой я ехал, срезая путь, влилась в основную трассу. По ней и выкатил к началу всех местных координат. К статуе основоположника с протянутой рукой. Асфальт за месяцы жары тут хорошо подплавился солнцем, поэтому блестел как озёрная гладь. Главные улицы села начинались именно отсюда. Все сплошь застроены небольшими опрятными двухэтажными коттеджами. За ними клиньями разворачивались, манили плодоносной прохладой зелёные джунгли садов и огородов. Повсюду сквозила такая исполненность крестьянских желаний, которую не всякий Трифон или даже старик Хоттабыч потянул бы. Но это я так сгоряча вначале предположил.
Поселение не очень большое. Мне сразу понравились в нём тротуары. Выложены бетонной плиткой. Крепкие. Со стороны дороги, вдоль бордюра, располагалась длинная шеренга фруктовых деревьев, а от коттеджей – ещё и тенистые палисадники. Так что не тротуар получался, а прогулочная санаторная зона. Поближе к площади - цветники, голубые ёлочки. Сюда бы ещё белочек и зайчиков, да чтоб пищу брали прямо с рук. И тут же закусывали. Такая идиллия, что руки сами попросились к блокноту. Причём, согласны были строчить и без моего согласия. Ясно, что сплошные шедевры.
Илью Михайловича я разыскал в колхозном музее. Он сидел на стуле напротив большой революционной картины и молчал, охваченный очередным вдохновением. Пусть его попробуют на вот эту тему не опубликовать! Потому что здесь его угодья. Простых смертных туда обычно не пускают. Точнее, пускают, но они сами тут долго не задерживаются.
- Т-ты откуда? - Заместитель редактора сфокусировал на меня трезвеющие от поэтической отрешённости глаза. - Что случилось? Что-то с редактором?! – Наверное, обрадовался, что кресло ему перейдёт.
- Вам разве не звонили? - Улыбнулся я. - Ладно, докладываю сам. Всё нормально. Вчера вечером вернулся из колхоза Калинина. Сегодня шеф, с которым всё хорошо, срочно послал к вам. Согласовать наши материалы, найти точки касания. А то и выйти на ещё один, теперь совместный социально-экономический супер-очерк. По окончании вас назад отвезти. Если вы, конечно, не побрезгуете прокатиться на нашем редакционном транспорте.
- А-а-а… Фу ты, ну ты, а я было подумал, - разочарованно протянул Бусиловский, – может, кто помер.
Вечно наш поэт чего-то побаивается. Или тщетно надеется. Что, конечно, одно и то же. Сразу видно - воробей отовсюду стреляный, опыта, а точнее подозрительности и опасений, полная пазуха. Нет-нет, тебя пока не трогают, успокойся. И с Белошапкой, тьфу-тьфу, пока что всё хорошо. Бусиловский достал свой огромный, словно чехол от танка, естественно мокрый платок и в который раз вытер покрытый густой росой лоб.