Поехали они тогда на пару за раками на Петровские пруды, хрен ти куда - километров за тридцать, заодно рыбки половить, если клёв будет. Тогда ещё дождь накануне пробежался по окрестностям. По всему грейдеру стояли лужи, но мотоцикл, на котором только что заменили резину и на котором тогда ещё разрешали ездить заведующему сельхозотделом, шёл хорошо. Лёнька, вообще неспособный, как известно, ездить тихо - какой русский, да ещё журналист, не любит быстрой езды? - крепко поддал газку.
Трёхколёсный аппарат на предельном форсаже с рёвом, с подскоком обрушивался в залитые водой ухабы, те фонтанировали и тут же грязевыми потоками кропили головы лихих седоков. Крепенько ухватившись обеими руками за скобу в коляске, как вот сейчас, Бусиловский, бледный от переживаемых глубоких чувств, по-медвежьи, но фальцетом, ухал при каждом толчке и истерично орал, требуя немедленной остановки. Лёнька в ответ ещё больше добавлял газу и кричал в оправдание, что тише ехать никак нельзя, иначе они непременно застрянут и будут ночевать в луже.
«Не бойтесь! - Утешал. - И держитесь! Невесомость будет, как на орбите. А вот теперь, если захотите, можете совершить выход в открытое пространство. Пожалте вам!»
Мотоцикл на пригорке взлетал гордым птеродактилем и, пролетев энное количество метров по воздуху, грудью таранил очередную лужу. Илья Михайлович, действительно совершив кратковременный парящий выход из коляски, всей своей массой до отказа сплющивал шины на всех колёсах, отбиваясь пухлыми ладонями от грязных волн.
Остановился Лёнька километра за два до прудов и, как сам утверждает, поставил неофициальный мировой рекорд в беге метров на двести с препятствиями. Он так убегал от Бусиловского, разъярённого и мокрого, толстяки и вправду иногда удивительно проворно бегают. Помирились они только на прудах, куда замредактора принципиально дошёл пешком, не соблазняясь ни на какие Лёнькины уговоры сесть в коляску и клятвенные заверения никогда не превышать скорость более пешеходной. Однако назад они доехали спокойно, умиротворённые хорошим рачьим уловом. Раз десять трусы заправляли этим деликатесом, полный багажник набросали. А вот рыбки натаскали тогда маловато. Говорят, клевало не так, чтобы очень, мелочь в основном, обычный удел районщиков. Но всё равно, рассказывал мне Лёнька, Илья Михайлович и ею восхищался. Какая-никакая рыбёшка попадётся, Бусиловский сначала её в носик целовал, потом откусывал ей хвостик и бросал в общий садок, свой улов метил таким образом. Но самую крупную рыбку складывал в баночку из-под майонеза. Немало такой обкусанной сельдявки и поныне сушится на проволоке во дворе поэта. Его обычный гонорар с рыбалок.
С тех пор Илья Михайлович с Лёнькой на мотоцикле не ездил. И вообще плохо относился к верховому транспорту.
Ко мне, как к водителю, он поначалу тоже отнёсся с подозрением и в каждом толчке мотоцикла, даже в вибрации от двигателя, усматривал с моей стороны нехороший умысел. Когда на дамбе Весёловского пруда нам пришлось потрястись в хвосте пыли и копотного солярного перегара по довольно узкой дороге вслед за гигантским камазовским автопоездом, Илья Михайлович брезгливо морщился, воротя крылья своего нежного рыхлого носа:
- Отстань от этой вонючки!
- Нельзя! - Доступно втолковываю ему, пользуясь тихим ходом и хорошей слышимостью. - Сзади нас, посмотрите, ещё несколько таких же машин и нам всё равно придётся глотать пыль и нюхать чей-нибудь хвост. Что тут поделать, такова жизнь! Всегда впереди чей-то хвост! И есть выбор - либо под него, либо держать дистанцию. Но всё-таки не слишком большую, чтоб других вперёд не пропускать. Точнее, чтобы они не успели прорваться.
- Тогда, философ, езжай вон там! - Он показывает на левую сторону узкой, двухрядной дороги. - Не видишь, что ли, там и булыжников поменьше и колея ровней?!
Я нервно хихикнул и промолчал - навстречу нам всё время шли какие-то машинки. Были там и красненькие. Этим только попадись на встречной, никак не увернёшься!
- А я тебе приказываю! От имени редколлегии! - Разозлился Бусиловский. – Ты нарочно едешь по ухабам и в пыли, это тебя Лёнька подговорил, я знаю.
Приказание поэта, даже отданное от имени редакционной коллегии, я всё-таки не выполнил. Вот взял на себя такую смелость. И тогда Илья Михайлович безнадёжно пригрозил доложить редактору о наших с Лёнькой кознях против него. Что с такого возьмёшь?! Как в нём уживаются глубокие знания жизни, поэтическое чутьё, хваткий ум журналиста, наконец, великий тенор - с почти детской наивностью и непониманием, а скорее иногда капризным нежеланием понимать элементарнейшие вещи и вещички. Однако затем, когда мы всё-таки обошли всех, а потом и вовсе свернули в сторону, на ровной и пустынной дороге Илья Михайлович повёл себя куда цивилизованнее. Не требовал ехать, как ему хочется, и прежде всего по встречной полосе, даже перестал демонстративно охать на каждом ухабе. Но я и не гнал. А именно - не торопясь, трусцой доставлял Илью Михайловича из пункта Б в пункт А. Транспортировал самую важную деталь нашего районного общественного телескопа. Да мне и самому по себе хотелось тихо и мирно катиться в благостной невесомости, в безветрии и хорошо слышном хлопанье пыли под колёсами.